Матюха и генералы (Рассказ)
7 декабря 2012 - Геннадий Казанин

Матюха и генералы

(Рассказ)

(Калтанский вестник, 12-26 января 2012)

На краю деревни стоял старый-расстарый домишко. Скособочился он за долгую и нелегкую жизнь, уже коснулся окнами матушки-земли. Крыша, крытая тесом, почернела, расщелялась, кое-где покрылась мхом. А в прошлом году стала протекать, из-за этого у хозяина в углу стояла деревянная лохань. Дед Матвей, а в народе просто Матюха, смотрел на промокшую от таявшего снега и весенних дождей стену, качал головой, пододвигал лохань поближе.

- Сгниёть, - бормотал он себе под нос, - как есть сгниёть.

- Эх, Матюха, - выговаривал ему зашедший покурить седоватый, еще не старый мужик в засаленной фуфайке без единой пуговицы - сосед Александрыч. - Дождешься, че тибя придавит собственной крышей. Чё ж тибя сын-то к сибе не возьмет? У его в городе трехкомнатная квартера, а ты в такой хибаре живешь.

- Чё ты в етом, Ляксандрыч, понимаешь, - сердился дед Матвей, - чёб миня моя же крыша придавила ... Да ни в жисть!

- Сына выгораживаешь, - потягивая дешевые сигареты, ухмылялся Александрыч. - Конечно, где нам до Пашки твово дотронуться? И не моги ... А ты вот как-нибудь не проснешься, крыша тибя и снесет.

- Мой Пашка не чета многим, и нe-a его трогать. Он миня уж какой год к сибе зовет. А не могу я в городе жить. Пока с их этажа до земли доберешься, так душа замрет. А тута я и ночью на землю ступить могу легко. И дышать хорошо, и Фросюшка рядом. Я вот захочу с ней помолчать, так вон и сбегал.

- Матюха, ты и есть Матюха-тюха, - махнул в отчаянии рукой Александрыч. - Всю жизнь добро из-под себя гребёшь. Миня бы пацаны позвали, так я вперед автобуса бы побежал. А ты миня лет на тридцать постарше, а все свое гнёшь. Не могу я тибя больше терпеть.

- А и не терпи, мине етого и не надо, - в спину уходящему соседу сказал дед и прикрыл веки, разморившись от весеннего солнца. - На войне-то мы не такое видали, а ничё - живы.

В конце апреля приехавший из города сын долго лазил по чердаку, спустился и, отряхнув колени, сел напротив отца.

- Всё, батя, собирайся ко мне. Больше здесь жить нельзя. Завалится хата и тебя задавит.

- Не-е-е, сынок, куды я от мамки твоей кинуся. Здеся  ее могилка, и миня тута похоронишь.

- Батя, ты же всё понимаешь. Еще одна весна, и крыша рухнет. Вся стена иструхла, на чем держится, не знаю. Не уроси, соглашайся ехать со мной.

- Не-е-е, сынок, - замотал головой Матвей. - В этой хате мы с твоей мамкой жисть начинали. Тута она миня с войны дожидалась. Грамотешки-то у ей и никакой не было, так она к председательской жинке бегала, чебы мине отписать про тибя. На работе в войну она и надсадилася, чебы у миня в окопе хлебушко был. Потому и рано ушла моя голуба, оставила миня одного на свете куковать. Потому ты у нас один и есть. Нету у тибя ни братика, ни сестренки. А ты хошь, чебы я её бросил, когда она миня пораненного с войны не бросила. Чё хошь, сына, а я доживать здеся буду.

Сын в отчаянии покачал головой, вскочил с лавки, на которой сиживал в детстве за уроками, подошел к мокнущему углу.

- Посмотри, угол-то совсем разрушен ...

- А ты его подлатай.

- Что толку, если крыша течет?

- Так ты и крышу подлатай маненько.

- Ее перекрывать надо.

Дед блаженно закрыл глаза, заулыбался беззубым ртом.

- Ети тесины для крыши мы с твоей мамкой вдвоем пилили. Тока поженилися, ище не расписалися в сельсовете. Она уже тибя почуяла, а все за пилу хваталася. Нам батя помогал. Привез лесины с бору в три обхвату. Ох, хороши. Оне ищё сто лет простоят.

- Не простоят. Батя, давай я хоть крышу перекрою.

Хозяин хаты встал, подошел к аварийному углу, осмотрел его, тихонько потрогал. Повернулся к сыну, заулыбался.

- Сто лет простоит. Так чё на мой век хватит.

В это время за его спиной раздался шорох. Отмокшая штукатурка мирно сползла на пол, небрежно подвинув обвалившейся массой лохань.

Расстроенный дед слезливо смотрел на рушившуюся его память о прежней, хоть и трудной, но счастливой жизни.

- Твоя взяла, сынок, - вздохнул дед Матвей, - перекрой уж крышу-то, тока толью. А уж тесины не трогай, пускай со мной помрут.

- Батя, а может куплю я тебе здесь хату, вон Чепраковы уезжают, свою продают.

- Не-е-е, сынок. Та хата проклятая, в ей никода миру не было: А у нас всегда радость и песни. Достаток небольшой, но всем - довольно. Мамка твоя сильно хату нашу любила. Щас бы напекла пирогов, полы бы намыла, скатерку на стол кинула: садитеся за стол ... Ты уж крышу-то перекрой.

Многолетняя тяжба отца и сына вновь закончилась победой отца. Было решено, что дед пока поживет во времянке, а сын подлатает домишко.

В субботу к дому деда Матвея подошел грузовик. С него рабочие в синей спецовке принялись выгружать бревна, рулоны с рубероидом, мешки и ящики, кирпичи и прочие строительные принадлежности.

У покосившегося забора появился Александрыч, поправил на голове видавшую еще эпоху перестройки вязанную шапку с надписью «Addidaz», заглянул через ограду во двор.

- Эй, Матюха ... - позвал он хозяина:

- И чё ты, Ляксандрыч, базлаешь тут? - вышел из времянки дед. - Чё потерял?

- Так спросить хочу, чёйт у тибя тута за революция?

- Никакой революции нет. Пашка из городу строителев прислал. Крышу поправить хочет. Эт же его наследство.

- Да какое же тут наследство, - хохотнул Александрыч. - Одни гнилушки.

- От ты, поганый человек, - взъерошился дед Матвей. - Токо гнилушки и видишь. А того не понимаешь, чё тут родная земля, родовая хата. Ро-о-ди-и-на! Тибе, Ляксандрыч, этого и не понять. Ты ж третю хату поменял. Где-то по свету носился, а лутьше Чульчанки и не нашел. Без корней в душе ты.

- Так уж и без корня? - обиделся Александрыч. - У миня здесь мать с отцом жили ...

- Жили-были, да все сплыли. Таки же, как и ты. Скоко жили, стоко и ругали землю свою.

Александрыч и Матюха сели на лавочку возле калитки, закурили и молча наблюдали за строителями. К полудню около дома деда побывало полдеревни, и на вопросы любопытных по очереди отвечали то Александрыч, то дед Матвей.

В течение недели работа кипела. Городские мужики работали как проклятые. Днем устраивали передышку, только чтобы покушать, а поздним вечером - умыться, поесть и лечь спать. Раза два приезжал сын Павел, чтобы за работой приглядеть да отца успокоить.

В пятницу дед Матвей встал очень рано, умылся, побрился, причесался обломком женского гнутого гребня. Осмотрев себя в глазок старого мутного зеркала, довольно хмыкнул: «Бравый парняга еще». Из перенесенного из дома во времянку обитого кованым железом сундука достал коричневый костюм. Пиджак был сильно помят временем, поэтому дед попытался разгладить складки руками.

- Э-эх, годы! Вот тибя всего помяло. А были-то мы ... Да-а-а ...

Надел на себя мятый, побитый молью пиджак и пошел к калитке. На улице никого. От весеннего тепла земля вся изнежилась. Первая зеленая травка изумрудом горела по выгону. Вот уж и май на пороге, скоро затарахтят трактора, начнется пахота. «Слава Богу, - подумал старик, с нашелся умный человек, хочет хлеб сеять. Не пропадет земля-матушка».

Сел на лавку, сложил руки на животе и замер в неподвижности.

Из подъехавшей машины выскочил сын.

- Бать, ты что? Тебе плохо? Совсем раздетый, простынешь.

- Сядь, сынок, рядом, я тибе чё расскажу.

Павел присел на лавку, с тревогой вглядываясь в доброе лицо девяностолетнего отца. Мягкие морщинки сетью запеленали кожу, смяв брови в неровную седую линию. Изрытый морщинами нос слегка горбатился посередине от старого шрама. Это след осколка мины, на излете зацепившего солдата Матвея Буланина еще в 43 году. Отец смеялся, когда его спрашивали об этом ранении, и говорил: «Фросюшка миня спасла от верной смёртушки. Я в тот день письмецо от её получил. Иду, читаю ... Как-то руки затряслися, и письмо выпало на землю, я трепенулся за им ... Тут мина-то и прочертила миня по носу. Так-то бы прямо в сердце прилетела».

Во время войны отец был ранен трижды, так что метины у него были не только на носу, но и на ноге, и на груди. О фронтовых буднях отец рассказывать не любил, осекал всякого, кто домогался: «Грязь да кровушка людская - чё об их говорить».

Не согнула война Матюху Буланина. Вон уж разменял сотенную десятку лет, а сидит - спина прямая, голову высоко держит, как заправский военный. Только чуб стал пореже да кудри распрямились.

- Так что случилось, батя? - снова переспросил сын.

- К мине сёдня мамка твоя приходила, говорит: «Матюша, сёдни тибя вспомнят, одень пинжак, что мы в городе брали. И жди».

- Ну, напугал, - передохнул Павел, - я уж думал, заболел ты.

- Чё мине сделается, я, как береза сухостойна, высохну и буду дольше скрыпеть. Миня мамка твоя заговорила от смерти перед самой войной. Так что пока она не захочет миня забрать, тибе от миня не отвертеться.

- Ты, батя, не переживай. Ребята уже почти все сделали, осталось немного, и будет твоя хата как новая. Мы с тобой ещё в ней спляшем.

- А ты, сынок, не спеши с ремонтом. Мине мамка твоя сказала, чё хату мине новую государство поставит.

- Ну, ты даешь!- Павел испуганно посмотрел на отца. – Батя, ты, правда, себя хорошо чувствуешь?

- Как все дни, так и сёдни. Тока внутрях - торжество!

Ты, сынок, иди по делам, а я тута посижу маненько, подожду.

Оглядываясь, Павел отправился к строителям, а дед остался на лавочке.

Пришло время обеда. Дед сидел не шелохнувшись.

- Батя, - позвал его сын, - иди, пообедаем. Все на столе.

- Обедай один, я потом. А то приедут, а миня нет.

- Да никто мимо не проедет, если кому приехать, мы же увидим.

Сын попытался поднять отца с лавки.

- Я чё, немошный, ты миня подымаешь? Сам пойду. Дед подхватился с места и легко пошел во времянку, где уже обедали строители. Павел только усмехнулся: «Вот угонись за ним. Любого молодого обгонит. Старая закалка».

... У ворот притормозил черный джип. Мужики переглянулись. Такую машину в этих краях увидеть диковинно, не потому что дороги плохие, а потому что деревня вымирающая, неперспективная.

Из джипа вышли трое. Двое гражданских и военный. У Павла в груди захолонуло: что же это могло означать? Двинулся им навстречу ...

- Здравствуйте, - улыбнулся гражданский, тот, что помоложе. - Буланин Матвей Алексеевич здесь проживает?

- А в чем, собственно, дело? - загородил дорогу незнакомцам Павел.

Из времянки вышли строители и встали рядом.

- В связи с юбилеем Великой Победы мы разыскиваем ветеранов войны. И выяснилось, что Буланин Матвей Алексеевич является кавалером ордена Славы.

- Наш Матюха - и кавалер? Он же муху не обидит.

А если какую пришибет, так потом два дня горевать будет, - раздалось со спины приезжих. Это Александрыч увидел незнакомую машину и поспешил узнать, в чем тут дело.

- Да, кавалер ордена Славы всех трёх степеней, - утвердительно сказал военный. - У нас в России их сейчас по пальцам пересчитать.

- Чё ж вы так долго пальцы-то загибали, чё стоко лет до миня добраться не могли? - спросил подошедший дед Матвей.

Невысокий, худой дедок стоял напротив приезжих и, прищурившись, разглядывал их.

- Так получилось, вы уж простите. Случайно ваше дело обнаружили. А что же вы сами-то не приехали ни разу? - спросил военный.

- А чё пороги-то обивать? У миня чё, других делов не было?

- Простите, - сделал шаг вперед молодой, - но закон нас обязывает проверить, вы ли это? У вас документы на награды имеются?

- Ишь, сын, мамка-то была правая: вспомнили про миня. Иди: на дне, в сундуке, в тряпице завернутые документы, а рядом - коробушечка, принеси-ка ее. А вас в дом не зову, сгнил совсем, может вас, гости дорогие, придавить. Зачем грех на душу брать.

Павел вернулся быстро, в руках нёс небольшую металлическую коробочку из-под монпансье. Бока ее облупились, и рисунок давно стерся, только кое-где виднелись кусочки краски.

Дед Матвей принял коробочку, узловатыми пальцами погладил крышку, будто хотел приласкать, с торжественным видом открыл.

- Вот медалька, это мне ее первую дали. Мы отступали тогда еще, осерчали на немца и отбил и высотку. Командиру нашему «Звезду» дали, посмертно, а нам вот по медальке.

На дедовой ладони лежала потускневшая и почерневшая от времени медаль «За отвагу». Пролежавшая в сундуке вместе с другими наградами шесть десятилетий, она могла бы много рассказать о своем хозяине, но не хотела. Медаль молчала.

А старый солдат вынимал из коробочки свои награды и рассказывал, какую и за какой бой получил. Поднял вверх орден Славы III степени, ухмыльнулся:

- А вот его я получил, чё генералов в плен не сдал.

- Эт как? - удивленно вскинул брови Александрыч.

- Как-нибудь расскажу, - отмахнулся от соседа дед.

С самого дна коробочки достал тоненькие книжечки, подал приезжим.

Моя Фрося хранила всякую дрянь, и это сохранила тоже. Вам это надо; чёбы миня удостоверить?

... Вечером, сидя за столом под березой, Александрыч все ахал:

- Эт как же ты утаился ото всех? Жизнь прожил с нами, а слова про геройство и не сказал. Мы ба тибя чествали, уважали, Матвеем Алексеичем звали. А то всю жизнь - Матюха, да Матюха. Конюх! А так бы тибя председателем бы выбрали.

- Эт тибе громкость надо, чёбы кланялись в пояс, - смеялся довольный дед Матвей. - А я конюхом Матюхой всю жизнь прожил. Уважение всех было, никто не посмел дурного слова говорить. Фрося Матюшей звала, генералы за руку здоровались, в деревне к мине по всякому делу шли. Чё плохого? Сына вон какого вырастили. Не бросает миня, капрызного.

- Зачем же ты, батя, от властей потребовал себе новую хату? - недовольно проворчал Павел. - Я что, не могу построить?

- Эх, сынок, при чём тута ты? - дед Матвей потянулся за бутылкой, налил всем и поднял чарку. - Я за свою страну кровь проливал, скока раз мог погибнуть, оставить тибя сиротой. Выжил. Вернулся, работал. Типеря моя страна должна для миня чё-то сделать. Пусть мине хату построят, вот я и поживу в ей.

Выпил водку, смакуя каждый глоток, понюхал кусок черного хлеба.

- Да-а-а, не то! И водка искусственна, и хлеб хлебным духом не пахнет Моя Фрося, бывало, спечет хлеба, так их с полей слыхать. Едешь, и уже укусить хочется. А положит с собой краюху, так ее можно без всего съесть, и сыт весь день. Пашка, помнишь, как мы с тобой на покос ходили?

- Чё ж не помнить, бать? Как сегодня ... - отозвался сын. - Мама в полотенце завернет хлеб, огурцы, в корчагу нальет молоко. И сытые были, даже сил прибавлялось. А сейчас кушаешь, вроде бы все полезное, а толку-то ...

- Ты ж на пензии давно, приезжай семьей сюда, да и живите. Глядишь, новую хату и обновите.

- Не могу, батя, работу не бросишь, внуки учатся. А за учебу знаешь, сколько платим? Кто им поможет?

- Э-э-х, канитель, - опустил голову дед Матвей. - Воевали войну, думали: врага побьем - счастье наступит. Не наступило. Все как-то боком ...

Наступило молчание ... Строители тихонько курили. Павел разливал остатки водки, дед смотрел на звезды.

- Ишь, как горят, - произнес дед, - совсем как на войне. После боя лежишь, смотришь на небо и кажется, чё ты дом свой видишь. Там такие же звёзды ... Легше становится.

- Эт ты вот заикнулся, чё генералов в плен не отдал, - встряхнул тишину и раздумья Алексанррыч, - эт ты правду сказал или соврал для словца?

- Чё эт соврал? - обиженно надул губы дед. - «Славу» мне те генералы дали и жеребцу моему три мешка овса прислали.

- Во-во, ты и на войне конюхом был, - подпрыгнул на месте Александрыч. - И какие же награды у конюха? Коням хвосты крутить - не велика слава.

- Дурак ты, Ляксандрыч, а ты попробуй коня удержать при артобстреле, да чёбы он ищё вез пушку. А мои лошадки миня слушались и верили мине. Скока они вывозили. Эт сейчас говорят, чё техники было много. Ага, вся техника на четырёх копытах. Особенно в начале войны.

- И как же ты с жеребцом своим на генералов нарвался? - не унимался Александры.

- Не я на их, а они на миня, - хмыкнул дед Матвей.

Он пальцами, как гребнем, прочесал волосы назад, хитро поглядел на компаньонов и махнул рукой:

- Ладно уж, расскажу. Только Фрося одна знала про эт дело. На войну я пришел, и определили миня к коням, они миня слушались хорошо. Вот отступаем мы, отступаем ... Никто не знает, чё впереди, чё сзади.

Вызывает миня командир и говорит: «Сичас приедут два генерала, отвезешь их до штаба».

- Слушаюсь, - отвечаю, а сам думаю: чё генералы-то должны на машинах раскатываться, а не на лошадях ездить?

Приказы не обсуждаются, и я пошел запрягать телегу: брички-то в части не было. Взял жеребца Буяна - он вмиг до штаба домчит - на телегу положил сена свежего: все ж генералов везти, не простого солдата.

А погода сырая, я на себя прихватил плащ-палатку. Чё ж мокнуть-то.

Ждал долго ... нет генералов ... Вот я и пошел к полевой кухне. Кашу взял, хлеба, лежу под телегой, ложку работать заставляю. Дорога неблизкая, чё голодом ехать.

Слышу шум какой-то, бегают, кричат. Думаю: «Чё-то, верно, случилось, чё так кричат».

Тут над самым ухом крик: «Матюха, твою такую, растакую, где ты шляешься?»

Оказывается, генералы прибыли, и им срочно ехать надо. А где, спрашивается, шлялись стоко время?

Ну, сели генералы в количестве двух штук на телегу, и мы с Буяном их повезли. Поля широкие, березовые лесочки, дороги - через пень-колода, как у нас в Сибири. Едем тихонько. А куда торопиться? Немец затих и не напирает на нас. Да и мы окопались, остановились. Кому же отступать нравится? Стыдоба сплошная. Глаза поднять на людей невозможно.

А генералы мои постелили карту и по ей смотрят: туда ли я еду? А сами надо мной посмеиваются.

Один спрашивает: «Что, Матюха, лошадь-то твоя не сдохнет в дороге? Больно уж тоща. Чем ты ее кормишь, уж не «таком» ли, а овес поди себе на кашу варишь?»

Другой ему помогает: «На всем фронте возницы другого не нашлось, как только Матюха. Матюха, он и есть Матюха. Тюха-Матюха».

А мине чё? Пусть развлекаются. Они же генералы, а мы простой народ - все понимаем.

Тут первый говорит: «А что, Матюха, ты поворот проехал и направо не повернул? По карте надо повернуть». Я вроде рот разинул, но второй так грозно на миня рявкнул, что я повернул на их поворот. Думаю, что, может, я чё не помню.

Едем дальше, они мне говорят по карте, куда повернуть. Едем, а штабу все нет и нет.

Тут въезжаем в лесок. Большой такой лес, густой, и смеркаться уж начинает. Я же деревенский, слышу хорошо даже шепот. Вот и слышу, кто-то говорит в лесочке. Прислушался - не наш говор, немецкий. Два мужика про чё-то говорят.

У генералов лица повытянулись, тоже, видно, услыхали, чей говорок за кустами раздается. Повернулся я к им, кнутом погрозил, чёбы не орали, развернул потихоньку Буяна и тихо поехал обратно, а как подальше-то отъехал, стегнул жеребца. Кричу: «Вывози, родимый ...»

Уж летел Буян над земелькой, тоже поди в плен не хотелось. Генералы в телегу упали и молчат, прижались, токо сапоги подпрыгивают на кочках. Вывез коняга нас. Тута уж я по своим. приметам доставил их по ночи в штаб.

Сгрузились они. Я коня поворачиваю, в часть ехать хочу. Тут первый генерал остановил миня и спрашивает:

- И чё ет ты, Матюха, генералам кнутом грозить вздумал?

- Ниче не грозил, - отвечаю, а самого зло берет: я их вывез, а они миня трясти, - ет я место для разворота жеребца приглядывал. Он у миня сильно буйный, а потому кнут и показал, чёбы немцы не увидали.

- А чё бы ты стал делать, если бы немцы увидали?

- Ничё, - отвечаю, - я же солдат. Чё с миня спросу? Сдал бы вас, медальку бы, от их получил.

- Остался бы у немцев? - вскинул брови генерал и за возжу хватается.

- Зачем? Сдал бы вас, медальку бы получил, да и поехал в часть.

- Так бы тибя и отпустили, - надвигается генерал, а у самого уже из глотки рычание,

- Отпустили бы, - говорю я и возжу у него из руки забираю, - я же им сказал бы: «Вот вам два генерала, какие карту не знают. Будут ещё - привезу». Тут я Буяна легонько поддернул, он и взвился. Прилетели мы в часть. Я молчу в тряпицу и думаю: «Каюк тибе, Матюха, не видать больше дорогой Фросюшки и сыночка».

Вскоре мы в наступление пошли, и вроде бы все забылось. Радуюсь, чё обошлось.

Вдруг вызывают миня с Буяном в штаб. Иду, трясуся, с миром прощаюся. Всю жизнь молчал, а тута, как нелегкая вынесла, разговорился, За ето и расплата будет. По дороге остановился, письмо своим написал - попрощался. Думаю: «Сначала письмо почте отдам, потом уж на расправу пойду».

Ну, так и сделал. Вхожу в штаб, докладываюся. Из-за стола встает один из моих генералов, улыбается во весь рот, руку мине тянет. Поручковались мы, он обнимает миня, да и говорит:

- Вот герой, так герой. Он не только генералов спас, но и врагов обнаружил, етим наступлению помог, Вот тибе, Матвей Алексеевич, орден. Не простой ето орден, а «Слава», А второму спасителю, жеребцу твоему, выделяем три мешка овса лучшего.

Налил мине целый стакан водки, поставил закуски, полку – не съесть. Только мине же обратно ехать в часть. «Спасибо, - говорю, - но вы мине все ето богатство разрешите с собой взять, а то по пьяни могу в гости к фрицам угодить».

Уж мы и попировали с мужиками, кормежка-то на войне никакая.

Дед Матвей закончил говорить, распечатал еще одну бутылку.

- Давайте выпьем за тех, кому уже выпить нет возможности. Мало осталось, кто войну прошел. Тех генералов уж поди нет, А видишь, находят нашего брата, а многих и не нашли ... или не хотели искать ...

Л. Танкова

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Калтан – Осинники 21 века © 2017

Калтан – Осинники 21 века

Внимание Ваш браузер устарел!

Мы рады приветствовать Вас на нашем сайте! К сожалению браузер, которым вы пользуетесь устарел. Он не может корректно отобразить информацию на страницах нашего сайта и очень сильно ограничивает Вас в получении полного удовлетворения от работы в интернете. Мы настоятельно рекомендуем вам обновить Ваш браузер до последней версии, или установить отличный от него продукт.

Для того чтобы обновить Ваш браузер до последней версии, перейдите по данной ссылке Microsoft Internet Explorer.
Если по каким-либо причинам вы не можете обновить Ваш браузер, попробуйте в работе один из этих:

Какие преимущества от перехода на более новый браузер?