Русский художник Вучичевич-Сибирский в Кузнецком крае
12 октября 2016 - Геннадий Казанин

Русский художник Вучичевич-Сибирский в Кузнецком крае

ПАМЯТЬ

  С ЛЮБОВЬЮ К СИБИРИ

Пролог. В августе 1919 года на своей заимке близ Крапивина был зверски убит вместе с женой и двумя дочерьми известный в ту пору русский художник Вучичевич-Сибирский. Это было почти семьдесят лет назад, семьдесят лет, которые составляют целую эпоху и всё-таки – по протяженности – равны лишь одной человеческой жизни. В Крапивино ещё живы очевидцы и косвенные участники этой драмы, по сей день хранятся там фотографии и личные вещи загубленного семейства. Многие хорошо помнят картины художника, большая часть которых считается утерянной, на самом же деле то там, то здесь вспыхивая опознавательным огоньком: ищите!

Мозаика. В парикмахерской деревни Зеленовка, что на трассе Новокузнецк – Панфилово, посетителей брили перед старинным, чуть потускневшим зеркалом. Любознательные интересовались, откуда здесь такая старина. И слышали в ответ, будто попало оно в Зеленовку из Крапивинской парикмахерской в 30-х годах ...

В Крапивинском райисполкоме внимание многих привлекал старинный книжный шкаф с переплётом – хоть потёртый, а красивый ...

В Тайгинском Дворце культуры железнодорожников показывали кино. Перед сеансом зрители ждали в фойе. Кемеровчанин Павел Фокиевич Шахматов подошёл к стене и надолго остановился перед двумя большими картинами.

Сиренево-дымчатые дали сгущались к переднему плану и врастали в задумчивые стволы тёмно-зелёных лиственниц. В обрамлении старинной рамки, обтянутой выгоревшим зелёным бархатом, вилась весёлая речка среди скошенных лугов, а вдали на холме дремала деревенька. Внизу справа тонким росчерком, буква к букве – подпись ...

На поблекшей от времени фотографии в изящном овале, столь модном в 900-е годы, как в тёплом гнезде, прижались друг к другу две девочки в локонах и кружевных платьях – одна обняла за плечи маленького мальчика в щёгольской матроске. Круглолицые, светлоглазые, нарядные, они не ведают, что над ними уже навис приговор, который так невдолге и так трагично оборвёт их жизнь ...

В недрах Кемеровского краеведческого музея рядком стояли картины. Они сильно пострадали от очередного затопления, которое постигло фонды, ютящиеся в тесноте. Краски потухли, отвис холст; появились утраты, и вообще картины как бы умерли. Потому что художники пишут картины для людей. И даже в самых прекрасных фондах картины всё равно «бездыханны». Они, как жемчужины, которые, по преданию, оживают только вблизи человека ...

А эти картины так давно были разлучены с людьми, история их появления в музее так запутана, что они вызывали интерес не просто искусствоведческий, но даже несколько детективный.

Пейзажи ... Заключённые в старинные рамы кусочки сибирского леса. «Зимний лес» застывший в жемчужно-сахарной белизне. Лес, буйно озарённый сибирским знойным коротким летом. Лес, озолоченный осенью. «Первый снег», когда от лета не отжили ещё буро-зелёные травы, а от зимы – пушистые покровы снега. Меркнет перед ними белизна стройных пятнистых берёзок, и так они, эти снега, «к лицу» принарядившейся ими юной ёлочке на самом первом плане … И опять зимняя тайга – «Зимняя дорога в лесу», И ещё дорога – «После дождя». По талому снегу меж полей, на которых уже проклюнулась робкая зелень, идут двое с собакой. И, наконец «Озеро». Колдовское озеро, «портрет воды» – труднейшая задача для пейзажиста. Реальнейший реализм, доступный лишь большому мастеру. Реализм, к которому по-сыновьему возвращаются, пройдя все искусы, потому что лишь он один неизменен, как хлеб.

И почти на всех полотнах – тонкий росчерк авторской подписи – буква к букве ...

И зеркало, и шкаф, и картины в клубе, и старая фотография – первые кубики мозаики, которую пытаюсь собрать уже который год. После того, как среди публикаций кузнечанина Валентина Булгакова (последнего секретаря Л. Н. Толстого), впервые встретила имя художника, написавшего «Дом Достоевского в Кузнецке». Мелькало это имя и в переписке братьев Булгаковых с кузнецкими друзьями, наряду с именами томского художника Гуркина и широко известного путешественника и этнографа Потанина. А теперь – эти музейные картины, безвестно задыхающиеся в музейных фондах, где о затоплении весьма ощутимо напоминает тяжёлый запах плесени. Они тоже уложились в пунктирный рисунок, который пока едва намечался. Ибо все вместе: рассказы старожилов, немногие публикации, появлявшиеся в Кемерове и Крапивине, разрозненные предметы и, наконец, картины, воспроизводили то, что так недавно составляло магическое единство – неповторимый внутренний мир незаурядного человека. Всё это – и неказистый деревянный памятничек, что ещё несколько лет назад стоял в посёлке Зеленогорск Крапивинского района; и бетонная стела с именем и датами, окружённая железной оградкой и увенчанная красной звездой, которая была сооружена в августе 1978 года ребятами из стройотряда и заменила деревянную колонку; и мраморная мемориальная доска, знаменующая памятный бульвар в Зеленогорске, – всё это также частички мозаики, с помощью которой можно лишь попытаться представить огромный, разноречивый мир, именуемый художник.

Документы, легенды, предположения ... Вы догадались, читатель, что речь идёт именно о Владимире Дмитриевиче Вучичевиче, художнике, зверски убитом 15 августа 1919 года на заимке под Крапивиным. О Вучичевиче, так декларативно присоединившем к своей фамилии приставку «Сибирский» – в знак верности и неотъемлемой причастности к Сибири. А вот и он, художник, запечатлённый на фотографии 900-х годов, хранящейся в фондах Кемеровского краеведческого музея – в так называемой «папке Вучичевича».

... Он стоит подтянутый, щеголеватый, в модной бархатной визитке начала века, отороченной шёлковой тесьмой. Белый пикейный жилет, белый шейный платок, подчёркивающий красивую посадку головы. Полноватое холёное лицо с круглым твёрдым подбородком – лицо человека, много сделавшего и познавшего радость успеха. Поза несколько тщеславна и вовсе не вяжется с жестковатым рисунком рта, прикрытого усами, и ясным взглядом широко расставленных светлых глаз. Вучичевич в своей мастерской снят на фоне огромного холста, на котором опять же снега белеют на скалах и деревьях.

На обороте фотографии – надпись со всеми архаизмами орфографии: «Мастерская В. Д. Вучичевича-Сибирского около села Нагорный Иштан в 40 верстах от Томска, построенная на обрыве Томи – Иштана».

Итак – Томск, где появление художника толковалось и толкуется по сей день так же разноречиво, как и появление его картин в Кемеровском музее.

В сибирских публикациях (Томск, Иркутск, Кемерово, Крапивино) за последние двадцать пять лет переезд художника из Петербурга в Томск рассматривался как ссылка. Но здравствовавшая ещё совсем недавно первая жена художника опровергла это, уточнила некоторые моменты его биографии, чуть сместив привычные акценты в устоявшемся образе, и тем самым заставила нас по-новому увидеть этого типичного интеллигента и художника конца века и попытаться понять причину его гибели. Не фабулу, а обобщённый смысл.

Думается, свидетельства девяностолетней женщины, собранные в 60-х годах П. Н. Сумбаевым, уроженцем Крапивина, проживавшим в Нижнем Тагиле; сопроводительное письмо, с которым упомянутая фотография поступила в Кемеровский музей; некий посмертный акт, подписанный шестьдесят лет назад, – звенья одной цепи.

Письмо гласит: «Выполняю просьбу, высылаю фотографии Вучичевича-Сибирского В. Д., и в ответ прошу выполнить Ваше обещание. Вышлите нам на школу несколько фотокопий с этой фотографии и, если можно, фотокопии хотя бы некоторых картин Вучичевича. И ещё одна просьба, вышлите, пожалуйста, одну-две фотокопии с этого портрета в Томский краеведческий музей с надписью, что на обороте. Потому что эту фотографию просили у нас в Томский музей, а мы до сих пор не можем выполнить эту просьбу, оригинал решили отдать в Кемеровский музей и не можем сделать в наших условиях хорошей фотокопии. Прошу вас выслать их в Томск, так как я уезжаю из Крапивина и отправить не смогу сама, а другие могут просто забыть. Надеюсь, вы выполните своё обещание.

Руководитель краеведческого музея при Крапивинской средней школе Бояринова Л. С. 8.VI.73 года».

... 5 сентября 1919 года исполняющий обязанности товарища прокурора Лев Иванович Глинский подписался под лаконичными строками, завершающими расследование преступления, происшедшего на заимке Вучичевича: «Дело прекратить за необнаружением виновных».

В чем же связь между данными документами и чем дополняют они трагическую историю кончины художника Вучичевича-Сибирского? Письмо, сопровождающее названную фотографию, написано человеком весьма обязательным («Пожалуйста, выполните обещание, пошлите в Томск фотокопию!») и весьма вдумчивым. Почему фотопортрет художника прислан именно в Кемеровский музей (уникальный портрет, ведь Томск не напрасно жаждет получить его)? Не как повод ли к размышлению, которое Крапивинская школа собственными возможностями не берётся довести до логического конца?

Стоит приглядеться к названной фотографии, она не очень согласуется с версией о насильственной высылке художника. Может быть, фотография – психологический ключ к драме Вучичевича, и от нее – прямой мостик к свидетельству первой его жены? Вучичевич – сын украинского помещика (кстати, рождённый не в Харькове, как – считалось до недавних пор, а в Полтаве), не просто ученик Петербургской Академии Художеств, он любимый ученик Шишкина, им ограждённый от исключения за участие в студенческих революционных кружках 90-х годов, и любимый ученик Репина («... Пользуюсь случаем, чтобы насколько это возможно выразить то незабываемое, что вселилось во мне с первых дней знакомства с Вами, которым я горжусь. Вы первый поддерживали во мне энергию к работе, так часто подверженной разочарованиям ...» – из поздравительного письма к 60-летию И. Е. Репина, отправленного из Томска в 1904 году). Участник «Товарищества передвижных выставок». Готовит к очередной выставке картину «Зима», которую задолго до окончания оспаривали друг у друга меценаты. Узнаёт о готовящемся побеге революционера из Белгородского централа, продаёт картину петербургскому собирателю-миллионеру и оплачивает намеченную акцию. Картина в выставке не участвовала. Побег удался.

Возможно, в кругах, где тридцатилетний Вучичевич был широко известен по выставкам в Полтаве, Харькове, Кременчуге, Бердичеве, Николаеве, Херсоне, Пскове, Саратове, – он и был предупреждён кем-либо из почитателей, что вольнодумные его связи взяты на заметку. Так или иначе, а Вучичевич внезапно уезжает из Петербурга сначала в Харьков, а в 1900 году обосновывается; в Томске. Сам по себе. Фрондируя. Несомненно, чувствуя слишком пристальное внимание к себе властей, но и следуя волне, охватившей передовую интеллигенцию той поры: в Сибирь! В край неизведанный и обильный, в котором, возможно, таится будущее благоденствие России!

В Томске Вучичевич устраивается преподавателем рисования в Мариинской женской гимназии и в духовной семинарии. В 1903 году вместе с группой художников-передвижников устраивает выставку в Томске, где показывает свои пейзажи, затем едет с выставкой в Читу, в Красноярск и Иркутск, с которым почти пятнадцать лет пребывает в тесной связи. Иркутяне полюбили тонкие, психологически насыщенные пейзажи художника и охотно приобретали их, так что сейчас, по рассказам А. Д. Фатьянова, многие годы бывшего директором Иркутского областного художественного музея, помимо множества подписных холстов в иркутских частных собраниях, в музее появились приобретённые и подаренные коллекционерами в разные годы картины Вучичевича «На реке Оке» и «Спрятался месяц за тучкой», «Вечер на озере», «Река Томь». Всё это картины, «осевшие» В Иркутске в результате выставки 1903 года, она стала фундаментом последующих побед Вучичевича в Сибири. Своим дебютом 1903 года художник был доволен. Ничто не говорит о его принудительном пребывании в Томске. («... Я объехал со своей выставкой большую часть России и доехал до Томска, где думаю отдохнуть. Дальше ехать положительно не стоит ...» – из упомянутого выше письма к И. Е. Репину). Журнал «Нива» (СПБ, 1914 г., № 30) писал: «Мы слишком мало знаем нашу великую окраину, и многое в произведениях сибирского художника явилось для нас свежим, новым и интересным». Ещё бы не новым, где же мог петербургский посетитель вернисажей увидеть, как «Байкал нахмурился», или услышать «Осенний шум Байкала»?

Сказание из 101 картины о Сибири – тридцать три из них про «славное море, священный Байкал» – привёз Вучичевич-Сибирский в российскую столицу в 1914 году на свою персональную выставку. Такой размах отнюдь не удел ссыльного, опального живописца. Очевидно, в творчестве каждого художника бывает своя «Болдинская осень», свой взлёт. В истории сибирской живописи таким можно считать «томское сидение» художника Вучичевича. Впрочем, «сидение» – не то слово. Для Вучичевича Сибирь – явно не «место поселения», а вторая родина. Принадлежностью к ней он гордится, о чём с некоторым вызовом и объявляет своей двойной фамилией.

Не множа легенд ... Не множа легенд, благодаря которым в списке памятников Кузбасса упомянутая выше крапивинская стела значится «надгробием художника-революционера», вспомним, тем не менее: картина «Зима» и побег революционера из Белгородского централа оказались на одной странице истории. По свидетельству старожилов Томска, в 1905 году Вучичевич участвует в демонстрациях, организованных: С. М. Кировым и даже печатает и распространяет прокламации. В Томском краеведческом музее имеется картина «Черносотенный погром в Томске (события 20 октября 1905 года)». Осенённый громадой кафедрального собора – огненно-кровавый смерч. Озверевший извечный Лавочник, «раскованный» вседозволенностью реакции, палит, крушит и лютует. Выбирая такой сюжет, художник утверждает себя гражданином.

По свидетельству старожилов Томска, В. Д. Вучичевич не принял почётный пост попечителя учебного округа, предложенный ему сибирским эсеровским центром. Разобрался в сущности эсеров. Предпочёл отъезд и уединение. Может быть, хотел просто спрятаться от революционной бури, «пересидеть» её в крапивинской глуши, встать «над схваткой»? Непохоже.

Недаром же житель Крапивина, человек с похожей на кличку фамилией Колумб, расскажет позже, что в доме художника Вучичевича встречались партизаны. Григорий Дмитриевич Шувалов, бывший лихой командир Иванов-Шувалов, что поставил свою подпись под необыкновенным партизанским уставом той поры, в котором говорилось, что каждый партизан должен «иметь бодрый и молодцеватый вид, должен помнить и гордиться, что он защитник дорогой свободы и угнетённых трудящихся масс», впоследствии подтвердит, что именно в доме Вучичевича получал сведения о перемещении отряда Шевелёва-Лубкова, с которым вёл согласованные действия. В доме Вучичевича, не революционера – в прямом и точном смысле слова, но художника и просвещённого человека, который не задумывался, по какую сторону баррикады встать ...

Как у каждого человека-творца, баррикада проходила через его сердце. Он был просветителем и выбрал свет. По самой своей сущности. Именно оттого, пусть не покажется это натяжкой, в колчаковскую пору Вучичевич-Сибирский, не просто известный художник и любимец публики, но, прежде всего, прогрессивно мыслящий русский интеллигент, был обречён.

Противостояние. День, когда на томском перекрёстке встретились питомец Петербургской Академии Художеств Владимир Вучичевич и бывший швейцар этой же Академии Алексей Сажин (поистине неисповедимы житейские перекрёстки!), оказался роковым в судьбах этих двух столь разных людей. Вучичевич, отказавшийся от предложенного почёта, решил покинуть Томск. Алексей Сажин, случайно и на беду встреченный, рассказал о своем житье-бытье в некоем живописном месте, удалённом от городской суеты и как бы нарочно созданном для художника. Нет, Сажин не был преднамеренным злодеем, заманившим художника в ловушку. Он вовсе не питал ненависти к Вучичевичу. Напротив, ему импонировало такое неожиданное соседство. Его сын Саня, недоучившийся «реалист», даже сватался к обаятельной Лизе Вучичевич и, по свидетельству старожилов Крапивина, не обошёл в своих матримониальных планах и младшую дочь художника, Зою. И, естественно, получил отказ. Не потому; что был сыном бывшего швейцара, а ныне сельского кулака. А потому, что был невежей по сути и погромщиком по призванию. Несмотря на безмерную доверчивость и беспечность, непрактичные просвещённые люди обладают врожденным «нюхом» на подлость. Вучичевичи отринули притязания соседского отпрыска. Так был вынесен приговор Вучичевичу и его семейству.

Кто и почему убил художника Вучичевича-Сибирского? Отвергнутый претендент на руку дочери Александр Сажин? Кулак Сажин? Колчаковец Сажин? Бандит Сажин?

И если бы он не был отвергнут, то избежало бы семейство Вучичевичей кровавой расправы от любой другой злонамеренной руки в столь смутное время и в столь тёмном углу? (Кстати, в убийстве участвовали ещё два сообщника, уж вовсе никакого счёта к Вучичевичу не имевшие). Вспомним: «Дело прикрыто за необнаружением виновных ...» – стоит ли подымать шум из-за человека, который оказался просто «не ко времени» и не к месту в колючую пору в глухом таёжном углу ... Доказательства? Хотя бы бесхитростный рассказ семидесятилетней Матрёны Алексеевны Савкиной-Сажиной, ещё в 1981 году проживавшей в Крапивино. Да, она знала это семейство. Приехали Вучичевичи в году 1910-13-м. Она «всегда видела их дом» (всегда, значит, много лет видела?) напротив родительского. Да, Саша был красивый, весёлый. И что не веселиться? Жили хорошо, богато. Лес валили, скот держали, только хлеб не сеяли – покупали. А Саша всё ездил на вечёрки в соседние деревни Калашное и Бартеновку. А то – в Фомичиху и Тупичиху, были рядом и такие деревни. Хорошие были вечёрки – парни и девки парами собирались. Целуются, играют, пляшут. Вина не пили, ни боже мой. Не то, что сейчас – «одна срамота»! Ещё она помнит, как прибежали мужики и сказали, что художникову семью кто-то убил. («Мы все испугались, закрылись на замки. А кто убил – дело тёмное. Тайга ведь!»). Пошёл слух, что Саня убил, и родители очень волновались, зачем он так сделал». (... Волновались. И только-то?). Потом умер брат Василий. Потом отец. Тут же рядышком и похоронены. С матерью Матрёна осталась одна. Саши нет. Сгинул от дома не близко. А жить стало трудно. Скота много – лошади, да жеребята, да две коровы дойные. И телята, и гурт овечек. Но соли – не купишь. Мяса много, а не засолишь. («Мы с матерью скот кололи и ели до противности. Мясо на соль меняли, засаливали и опять ели. Даже с души воротило»). Так они жили три года. Задыхаясь от собственного добра. Потом жизнь вошла в колею. О художнике и думать забыли. Чужой, пришлый человек ...

Рассказ неторопливый, спокойный. С убеждённостью в невиновности Саши. Во всех случаях. Как же, однако, затягивает время самые кровавые события зыбкой пеленой, стирая факты и даты, сглаживая углы. «За необнаружением виновных ...»

Но семьдесят лет назад, когда возник этот пятикомнатный «дом на бугре» против крепкого сажинского хозяйства, какими предстали Вучичевичи перед местными жителями?

... В самом деле – появляется среди знакомых от веку жителей посёлка Калашного удивительное семейство. В невиданном доселе сочетании мольберт и пистолет сопутствуют странному человеку в очках, широкополой шляпе и высоких сапогах! Он приглашает местных старожилов братьев Бобковых – Фёдора и Александра Акимовичей, и они ставят ему диковинный дом с обсерваторией. Он приглашает к себе людей и рассказывает им про звёзды. Он даже пишет иконы. (Где сейчас икона Николая Чудотворца, крамольно изображённого безбородым к изумлению «заказчика» Трофима Крюкова из Кедровки, который строил Вучичевичу коровник?).

Жена художника Софья Петровна (врач) лечит детей бесплатно. И всё семейство читает книги. У них было множество книг. Бакенщик Иван Максимович Фролов возил им газеты и книги. Вучичевичи казались местным крепким хозяевам людьми важными и богатыми. Дома Сажина и Вучичевича стояли «окна в окна» по обе стороны реки. На острове Долгом оба семейства косили сено. Вучичевичи могли сами косить сено и доить коров, и всё равно были именно такими, какими их видели Сажины – важными своей общечеловеческой значимостью и богатыми светом своих знаний. Но таким преимуществам местные богатеи не завидовали – они их презирали. (Своекорыстие и невежество – накипь, всполошённая колчаковщиной, стремилась поглотить всё, что выходит за рамки привычной продажно-покупной надёжности).

Какими запомнились Вучичевичи крапивинцам? Жительница Бартеновки Анна Николаевна Иванова ещё в 1966 году рассказывала, как в 1919 году у неё, у девчонки, разболелся палец. И повели её к художнику. Красивая полная женщина полечила чем-то, а сам художник шутил с отцом девочки, лапти его примерял. Аня рассматривала шёлковые шторы на окнах и бархатные дорожки, а художник – узоры, вышитые на её переднике. А ещё Николай Краснов, охотник, руку повредил. Рука хоть левая, а с порченой рукой – какая охота. «Но художник чем-то мазал, примочки прикладывал – спас руку». Борисов Анатолий Дмитриевич, один из организаторов первых сельхозячеек, запомнил художника, потому что тот попросил его отца привезти дров зимой 1918 года. Отец взял с собой маленького Толю, они привезли и сгрузили дрова около сарайчика. Из большого дома, «в котором все окна светились», вышел высокий, плотный седой человек в сюртуке, заплатил отцу за дрова. Пригласил в дом. Сидели там за столом три девочки и мальчик. Мальчишки принялись играть, а художник и отец пили чай с мёдом, и художник рассказывал про свою пасеку. Потом принёс три картины и показал. Толя запомнил большие и красивые картины и потому, когда позднее услышал, что художник обещал учить ребят рисовать, очень обрадовался.

В таком устойчивом и внешне даже дружелюбном противостоянии в посёлке Калашном достаточно было малейшей бреши, чтобы последовала вспышка. Колчаковщина эту брешь пробила.

Реакция страшна не только оттого, что она – орудие регресса, она страшна тем, что высвобождает силы тьмы. Убийство семьи Вучичевичей сродни погромам, сожжению книг на кострах и ещё более раннему сожжению мудрецов и учёных.

Фабула. Как свершилось убийство? Изуверски, как и было предопределено «климатом» колчаковской поры.

Ночью к Вучичевичам постучался Александр Сажин. Художник доверчиво впустил соседа. За ним вошли ещё двое. Наутро свидетелям предстали следы зверской расправы. Изнасилованы и убиты жена и дочери – нарядные девочки со старинной фотографии. У Софьи Петровны отрублены два пальца – видно, она пыталась защищаться от занесённой сабли. На одном – обручальное золотое кольцо, которое и положили с ней в гроб. Смертельно ранен Вучичевич. Чудом спаслись лишь приёмные сын и дочь (Серёжа – 13 лет и Вера – 11 лет). Были ли свидетели? Были. И не один.

В 1968 году крапивинский учитель истории и страстный краевед Н. Д. Конев задал своим ученикам тематический поиск: «Революция и гражданская война в Крапивино». И мальчик, который жил в доме Матрёны Сажиной, принёс книжку альманаха «Сталинский Кузбасс» № 7 за 1954 год. В ней – главы из повести «Заимка Вучичевича» Ф. А. Логинова. Публикация живейшим образом заинтересовала кружковцев. Выходило, будто Логинов от очевидцев многое знал о Вучичевиче. Да и сам Логинов, участник гражданской войны, бывший чоновец, а в ту пору работник леспромхоза, с начальным образованием, никогда не отличался склонностью к литературе, и вдруг – такой обстоятельный рассказ. Так или иначе, а после прочитанного рассказа разыскана была «бабка Ананьиха». Посадили её в лодку и повезли на заимку. Она и показала забытую могилу. А могила заросла так, что и не найти – только по остаткам фундамента былого дома и отыскала, потому что на всю жизнь запомнила тот день. Она была первой, увидевшей «драму на заимке». К ней, проживавшей в одном из трёх домиков, что стояли в каких-нибудь двухстах метрах от «художникова дома на бугре», прибежали уцелевшие приёмные дети художника. Она и созвала соседей. Вучичевич лежал в сенях, живой. Над ним склонились Елизавета Степановна Логинова, однофамилица Ф. А. Логинова, и Тихон Михайлович Сухорослов. Вучичевич сам рассказал, как всё произошло. По рассказам старожилов, его голову поддерживал близкий к Вучичевичу ранее упомянутый Христофор Никитьевич по прозвищу Колумб. Не улыбайтесь, читатель. Это не смешная, а драматическая кличка. Христофор Иванов, призванный в армию, назвал свою фамилию и имя полупьяному писарю, а тот только ухмыльнулся: ишь, Иванов, а – Христофор. Теперь будешь Колумб. И так и записал. Навечно наделив, волею собственного хмеля, всех потомков этого вполне реального и обыденного крапивинского жителя экзотической фамилией. Крапивинский Христофор Колумб-первый, член колхоза «Восток», в годы Великой Отечественной войны, будучи 67 лет отроду, вырабатывал 500-600 трудодней, за что немало почитаем был земляками. Сын же его, Христофор Колумб-второй, ещё совсем недавно работал в Крапивино в механической мастерской и берёг фотографии, подаренные некогда отцу Вучичевичем (художник был страстным любителем-фотографом). Был и ещё свидетель, имя которого не установлено. Судя по повести Ф. А. Логинова, он дал письменные показания. Из них видно, что наутро после преступления пятидесятилетний Вучичевич был жив. Это был очень сильный человек. Рубленые раны на голове и на левом предплечье, девять колотых ран на груди и животе не убили его.

С этого момента посмертная судьба художника (если можно так выразиться) вырисовывается неоднозначно. Иные повествователи обрывают рассказ на приведённом выше свидетельстве. Другие говорят и пишут о том, как пришедшего в сознание Вучичевича соседи, называются фамилии Сухорослов и Баев, уложили в лодку и повезли в Щегловск, но в пути он скончался. Многие же утверждают, что Вучичевич-Сибирский умер в Щегловской больнице.

Ф. А. Логинов, автор документальной повести о Вучичевиче, приводит сведения кемеровчанина Павла Петровича Шульги, который был якобы хорошо знаком с художником, бывал у него в доме, где видел картины Репина, Поленова, Шишкина с дружескими надписями и сам обладал несколькими работами, подаренными Вучичевичем. По приведённому свидетельству П. П. Шульги, художник скончался в Щегловской больнице 2 сентября 1919 года, успев лично рассказать обо всех подробностях нападения и назвать убийц. Найти какие-либо сведения о самом П. П. Шульге нам не удалось.

Значит, памятник в Зеленогорске поставлен на могиле семьи Вучичевича, а он сам захоронен в Щегловске. А доказательства?

Работник Кемеровского краеведческого музея О. Н. Баронская, несколько лет скрупулёзно разрабатывающая историю своего музея, находит важный документ: за подписью директора Веры Семёновны Даниленко удостоверение № 6-33 от 8 февраля 1941 года, «выданное сотруднику Никитину Серафиму Владимировичу в том, что ему действительно поручается сбор материала о жизни и деятельности художника Вучичевича-Сибирского, трагически погибшего в августе 1919 года в Крапивинском районе Новосибирской области». Жена С. В. Никитина, давно умершего буквально «на музейном посту», рассказала О. Н. Баронской, что Никитину удалось найти не только важные сведения о гибели художника, но и несколько его картин. Более того, известному летописцу Кузбасса И. А. Балибалову женой Никитина была передана записка мужа: «Вучичевич-Сибирский В. Д. – убит в 1919 году в августе. Умер в Кемеровской больнице (врач Красулин)».

Что скажет И. А. Балибалов, который одним из первых писал о необходимости найти картины Вучичевича и вообще воздать должное его памяти в нашем крае? Мнение его однозначно и подкреплено множеством свидетельств: Вучичевич скончался в Кемерове и похоронен на одном из старых, ныне не существующих кладбищ, что располагались в районе сегодняшнего Дворца строителей и на нынешнем Притомском участке города. По свидетельству упомянутого ранее А. А. Бобкова (одного из братьев, что строили дом Вучичевичу), в Кемерово на похороны приезжала из Томска тёща художника, которая и увезла с собой двух его приёмных детей (по свидетельству П. Н. Сумбаева, в 60-е гг. приёмная дочь художника была ещё жива, но связаться с ней ему не удалось).

Где художественное наследие Вучичевича-Сибирского? Как уже было сказано, весомая коллекция художника Вучичевича-Сибирского находится в Иркутске. Немало работ Вучичевича и в Томске. В 1984 году Кемеровское телевидение засняло томскую коллекцию.

Живопись, как и музыку, наверное, рассказать невозможно. Однако как не сказать о картинах, которые, увы, пока что находятся не в экспозиции, а только в запасниках Томского краеведческого музея и Томской картинной галереи ...

«Пейзаж с деревом» – лес, буйно одарённый сибирским знойным коротким летом и уже тронутый золотом осени ... На переднем плане – дерево. Ещё летнее, ещё живое, но осень прошелестела рядом. И дерево как будто чувствует её, слышит ...

Трепетна нежнейшая зелень листвы. Ещё робка голубизна неба. Это – «Весенний денёк». Не шишкинская манера, скорее, саврасовская лиричность ...

И – «Закат». Особо примечательна эта картина. Цветовое пятно заходящего солнца – вдали, на третьем плане. Сахарно-пушистый морозный снег ещё усиливает всплеск солнечного багрянца. Это «манера времени». Вот, например, «Закат» Крачковского, одного из видных передвижников, – и та же игра на вспышке цвета ...

«Портреты воды» удаются Вучичевичу особо. В Кемеровском музее – дремлющее, колдовское «Озеро». А в Томске – «Пруд». Роднящая с Шишкиным «световая игра» – затемнённый передний план и свет, уводящий вдаль, углубляя просторы, расширяя горизонт, там, в самой глубине холста ...

И всё же пытаюсь «рассказать» живопись. Потому пытаюсь, что судьба художественного наследия Вучичевича в нашем регионе сложилась не лучшим образом. В нашей области из всего наследия художника сохранились лишь девять картин. И когда возник разговор об их реставрации, не раз доводилось слышать сомнения: а действительно ли был Вучичевич «стоящим» художником. То есть настолько «стоящим», чтобы хлопотать о реставрации его картин ...

Напомню ещё раз: Репин ценил и поддерживал Вучичевича на его творческом пути, они переписывались, Шишкин был не только учителем художника, но и его покровителем. Так стоит ли нам ставить под сомнение оценку классиков русской живописи и задаваться вопросом, был или не был художник Вучичевич-Сибирский достоин нашего внимания ...

А задаваться вопросом приходится. Вернёмся, в частности, к картине «Разрушенная берлога», на которой изображён зимний пейзаж, заснеженная тайга, – картина репродуцирована в номере «Нивы», о котором мы уже говорили. Она была выставлена в 1914 году в Петербурге, о чём сообщает рецензия. И вот этот же пейзаж – на уникальной фотографии художника в его томской мастерской. Очевидно, эту картину художник ценил особо, если пожелал, чтобы снимок был сделан на её фоне. А, может, именно этот пейзаж наиболее взволновал петербуржцев, для которых сибирская зима и тайга – большая экзотика. Впрочем, кто теперь скажет. Важно иное. Пейзажа этого нет. Исчез он. Такой огромный холст ...

По свидетельству Н. Д. Конева, о котором мы уже говорили, у жителя Крапивино Петра Ивановича Серебренникова, учителя-пенсионера, первого секретаря Совдепа в 1918 году, в сундуке хранились во множестве картины Вучичевича. Именно Серебренников подарил Коневу фотопортрет Вучичевича с автографом и фотографию его детей. Где теперь эти крапивинские картины?

Вот и ещё свидетельство – бывший работник областного краеведческого музея Павел Фокиевич Шахматов рассказывает не только о том, как в Тайге в железнодорожном клубе в 50-х годах увидел картины Вучичевича и тщетно докладывал об этом в областное управление культуры – картины эти утеряны бесследно. Павел Фокиевич сообщил и иное: «После трагической гибели художника работы его буквально рассеялись, большей частью у местных жителей Крапивинского района, Щегловска (ныне Кемерово). Более крупные вещи были, по-видимому, переданы в общественные учреждения. Например, картины, которые находились в собрании Кемеровского краеведческого музея, были найдены его первым директором за шкафами Кемеровской городской библиотеки». Первую реставрацию картин Вучичевича – расчистку и промывку – Шахматов делал в 1950 году. Он тщательно осмотрел их, сфотографировал до и после реставрации и составил надлежащие акты с приложением фотографий. «После моего ухода из музея, – рассказывает Шахматов, – акты и паспорта реставрации были утрачены. Также пропали и многие картины ...» Где эти картины теперь?

В комиссию по изучению наследия художника, по словам Шахматова и Конева, входил учитель Филимонов, который в 1938 году показал Шахматову 18 этюдов Вучичевича и большую картину «Мельница» – своё личное собрание, Об этих работах также ничего не известно ... И, наконец, как найти теперь поминаемую Валентином Булгаковым картину художника «Дом Достоевского в Кузнецке»?

А были ещё и выставки! Согласно объявлению, данному в прессе, «с 25 июня по 3 июля 1920 г. в Щегловске (Кемерово) посмертно состоится третья и последняя в этом городе персональная выставка Вучичевича-Сибирского». Третья? Значит, были ещё две? Значит, Вучичевич бывал в Кузбассе не раз и до того, как поселился на заимке? Бывал, конечно, – ведь критический разбор картины «Дом Достоевского в Кузнецке» опубликован в Томске ещё в 1904 году и, стало быть, задолго до переезда художника на заимку. По сообщению И. А. Балибалова, выставка 1920 года была организована комсомольцами Кемерова. Но для организации такой выставки необходимо достаточное число картин. Что стало с ними после того, как последняя посмертная выставка Вучичевича-Сибирского была закрыта?

Так сколько же картин ученика Репина и Шишкина, известного в начале ХХ века художника Вучичевича-Сибирского было в Кемеровском областном краеведческом музее, где сейчас их осталось всего девять? Кто знает, где находятся сейчас лучшие картины художника? Может быть, они анонимно таятся в глухих клубах или сельских столовых? Может быть, попали в частные собрания?

Так достаточно ли рачительно бережём мы культурное наследие, и, прежде всего – имеющее всероссийское значение и лишь волею случая оказавшееся в нашем регионе?

Думается, настало время серьёзного поиска художественного наследия Вучичевича-Сибирского. Потому что доказано – находки ждут только на пути поиска. Сами они никого не ищут.

Долг. Бульвару в посёлке Зеленогорске дано имя художника. Увековечено и место расправы на заимке Вучичевича, которая по сути своей стала символом разгула сил тьмы и зла, невежества и преступности, развязанных колчаковщиной.

В 1920 году дом художника перенесли в село Бартеновка, и там была открыта школа, правда, ныне не существующая. Эта школа, тоже по праву, являла собой мемориал Вучичевича. Но можно ли, прикрепив мемориальные доски на всех объектах, связанных с именем Вучичевича, считать долг перед памятью художника выполненным неформально и до конца? Думается, нет. В областном центре, в предположительном районе ныне утраченного захоронения художника, место для памятника тому, чьё имя славно было на всю Россию и стояло в одном ряду с плеядой российских «передвижников».

Настоящая глава – лишь напоминание о большом русском художнике, судьбу свою связавшем с Кузнецкой землёй, о котором и сейчас известно лишь чуть больше, чем тридцать лет тому назад.

Впереди – глубокое исследование незаурядной биографии этого человека, его творчества, вдохновленного сибирской природой, светлого и утверждающего свет. И кто знает, какие страницы этой жизни будут ещё открыты ...

Из книги: Искры живой памяти. М. Кушникова

Комментарии (1)
Ольга # 28 февраля 2017 в 08:57 0
Благодарю за такую интересную статью. Читается на одном дыхании!
Калтан – Осинники 21 века © 2017

Калтан – Осинники 21 века

Внимание Ваш браузер устарел!

Мы рады приветствовать Вас на нашем сайте! К сожалению браузер, которым вы пользуетесь устарел. Он не может корректно отобразить информацию на страницах нашего сайта и очень сильно ограничивает Вас в получении полного удовлетворения от работы в интернете. Мы настоятельно рекомендуем вам обновить Ваш браузер до последней версии, или установить отличный от него продукт.

Для того чтобы обновить Ваш браузер до последней версии, перейдите по данной ссылке Microsoft Internet Explorer.
Если по каким-либо причинам вы не можете обновить Ваш браузер, попробуйте в работе один из этих:

Какие преимущества от перехода на более новый браузер?