Новые статьи

Калтану - 60!
В Калтане к юбилею открыли сквер Молодоженов, детско-юношескую спортшколу и новую линию по переработке шин
Геннадию Аржаеву и Виктору Кутайцеву присвоено звание «Почетный гражданин города Калтана»
Калтанский районный суд отметил 20-летие
С днем семьи, любви и верности
Шахтеры Алардинской поставили сразу два рекорда
Юные краеведы-экологи из Калтана стали лидерами в областном слете краеведов
Для 177 выпускников осинниковских школ сегодня состоялся выпускной бал
В Калтане состоялся выпускной вечер одиннадцатиклассников
В день Святой Троицы в Осинниках прошла Божественная литургия и состоялся традиционный крестный ход
«Ангелы в белых халатах» отметили профессиональный праздник
Ежегодно 6 июня в России отмечается Пушкинский день
Откровения о мире и войне художника Германа Захарова

Откровения о мире и войне художника Германа Захарова

ОТКРОВЕНИЯ О МИРЕ И О ВОЙНЕ

Нерв эпохи

Но в памяти такая скрыта мощь,

Что воскрешает образы и множит ...

Под таким девизом строк Давида Самойлова проходила в мае 1986 года в Московском выставочном зале «Зарядье» выставка кемеровского художника Германа Захарова.

Около захаровской графики толпились и спорили. Иные стояли молча, как бы в оцепенении. Несколько пожилых женщин подошли к художнику: «Спасибо, сынок! Это всё самому надо было увидеть, чтобы сердце дрогнуло!» «Сынок, сам уже изрядно поседевший художник Захаров стоял в некотором ошеломлении, хотя это была не первая его московская выставка. Он стоял, как бы изготовившись к дискуссии – столь неоднозначна была зрительская реакция, поводил тёмными неистовыми глазами, готовый скрестить шпаги с оппонентами, спорить, доказывать.

И сейчас, где-то рядом, мнения разделились:

- Да-да, именно монументально, именно эпически понята тема войны и мира! – утверждал плотный мужчина, как я потом узнала, «атомщик».

- Вы поклонник художника Пророкова, да? – ехидно справился юнец со сверхмодной короткой стрижкой. – А я вот Пророкова терпеть не могу!

- А пророков? Пророков – может? – не сдавался «атомщик».

Но тут появилась группа ветеранов Великой Отечественной войны. Около листов Захарова постояли молча. Подошли к художнику. Остановились около «Мальчика с голубем» – джинсовый вполне современный долговязый юноша, встревожено поглядывая куда-то вбок, держит на ладони голубя. Раненого. Ветераны пожали руку художнику. Молча.

- И так каждый день, месяц подряд! – утверждают устроители выставки: декан факультета изобразительного искусства ЗНУИ Геннадий Павлович Смолихин и критик, работник Министерства культуры РСФСР, Феликс Алексеевич Монахов. Они наперебой рассказывали, как валом валили зрители на эту необычную выставку, которую только и называть «Откровения о мире и о войне» ...

Некоторые плакали. Другие же, дорожа комфортом души, оборонялись от захаровских откровений, от вопрошающих, осудительных, требующих глаз, что устремляются на вас со всех почти захаровских листов, протестуя против «открытых эмоций, которые варом обдают». Как будто художнику вообще позволено не тревожить сон души, как будто офорты Гойи почти двести лет назад не ввергали испанских грандесс и грандов в смятение при виде расстрелянных и повешенных соотечественников, досадно напоминавших о повстанцах и карателях и о том, что где-то там громыхают пушки ...

И вообще – когда это было, чтобы о работах Захарова не спорили. Художника Пророкова на последней выставке поминали не «просто так». Уже давно речь идёт о том, что творчество Захарова весьма близко к пророковскому – те же неожиданные ракурсы, те же «царапающие» эмоции.

Некоторые из представленных на последней московской выставке листов довольно долго украшали фойе Кемеровского драматического театра, собирая немало желающих почитать стихи и поспорить об узловых моментах театра, живописи, поэзии. Другие я увидела впервые, когда Герман Захаров сворачивал их на полу Дома актёра, где только что закончилась его выставка. И тогда-то меня впервые поразили масштабы этих листов. Захаров получил просторную, удобную мастерскую не так давно, до того же много лет писал свои листы в обычной малометражной квартире. Как?

- Написал кусок, запомнил всё до мельчайших штрихов. Сворачиваю в рулон написанное, – разматываю чистый лист – пишу дальше. Опять запоминаю – опять сворачиваю, – рассказывает он.

Лист в целом он видел уже только на очередной выставке, где размеры зала позволяли отойти на должное расстояние, оценить композицию, перспективу как бы зрительским оком. А до того – только внутренний взор художника сквозь свёрнутый рулон придирчиво «читаю» по памяти опровергая или утверждая написанное. Так у художника Захарова развилось неординарное художническое качество: умение, опираясь только на отдельно увиденные фрагменты, собирать в уме мозаику собственного творения.

... Листы ошеломляли. Не выпуская знамени из цепенеющей руки, уже устремлённый в бессмертие, в апокалиптическом грозном сиянии, затмившем даже само солнце, как бы парит над разворошённой землёй – Солдат. Слепые от горя глаза старой матери над девичьими скорбными ликами на фоне руин – война, рабство ... Незабываемые захаровские женщины – обречённые и несокрушимые, оберегающие своих младенцев со старческими испуганными лицами, как бы собой ограждая пылающие вдали города – «Минск». Захаровские старухи со складчатыми морщинами и большими, по-мужски натруженными руками, вслушивающиеся в громы войны и в тишину мира, в которой их ожидает лишь одиночество – «Хатынь». Захаровские «древа жизни и смерти» – иначе не скажешь о надломленных, искорёженных и опалённых войною стволах. Иначе не скажешь о расцветших на утучненной смертью земле, казалось бы, мёртвых ветвях яблони. О ветвях, так похожих на взывающие иссохшие руки, о ветвях, в которых читаются сплетённые в последнем объятии тела матерей и детей. И ещё – захаровские храмы. На берегу незамутнённых озер. На фоне клубящихся облаков и дыма истерзанные войною храмы. Лишь в памяти озёрной глади сохранённые, былинно­светлые под былым мирным небом, российские храмы ...

«День гнева». Неблагодарное дело «рассказывать» живопись. Иного языка требует такой рассказ. И вот Захаров, словно уловив это смятение – рассказать бы, написать об увиденном! – тихонько, под гитару, не то повествует, не то поёт:

Упал снаряд, и совершилось чудо:

На опалённой порохом стене

Возник в дыму неведомо откуда

Святой Георгий на лихом коне.

 

От сотрясенья обнажилась фреска,

Упала штукатурка поздних лет, –

И он возник – торжественно и дерзко,

Как древний знак сражений и побед ...

Это пение Захарова – неожиданный синтез поэзии, музыки и образа, – стихи его любимого поэта Анатолия Жигулина вдруг подарили ключ к рассказу о захаровских сериях «Нет войне!» и «Память». Такие узнаваемо реалистические работы художника в то же время и предельно обобщенны, и настолько же личностно воспринимаемы, как музыка.

Связка ракет на фоне звёздно-полосатого флага нацелена холёной рукой против нарождающейся человеческой жизни. Я не знаю, хорошо или плохо это выполнено с точки зрения профессионального рисовальщика, – но зрителя охватывает жгучий стыд за человечество при виде такого обличающего, такого устрашённого взгляда у будущего человека, ещё даже не отторгнутого от материнского лона.

«Открытая эмоция»? Нет – обнажённый нерв. Может быть, кисть художника вело то же чувство, что некогда перо «неистового Виссариона»: «Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчёт каждого из моих братьев по крови», – писал В. Г. Белинский В. П. Боткину.

А может художнику слышались пророчества и предостережения, звучащие в оратории всемирно известного польского композитора Кшиштофа Пендерецкого «День гнева», посвящённой памяти погибших в фашистском лагере смерти Освенцим:

... И младенческие тела, розовые и прохладные, как лепестки,

Вознеслись высоко над историей человечества,

Унесённые дымом печей, дымом печей ...

Он не щадит ни своего, ни зрительского душевного комфорта, когда рисует войну. Как в стихах Владислава Броневского ко «Дню гнева», в его листах те ужасы войны, которые не могут быть забыты:

Из братских могил поднимутся, из разрушенных городов

Останки расстрелянных и удушенных, останки сожжённых в печах,

Они встанут у дверей вашего дома,

Они постучатся в ваши сердца ...

Художник уверен, что говорить о мире и войне – то есть о воле и рабстве, о достоинстве и поругании его, о счастье и отчаянье, – не тревожа уюта души, своего и зрительского, всего лишь упражнения на темы истории.

Захаров шёл к своей антивоенной серии издалека. С той поры, когда одновременно бурлили в нём «страсти по Достоевскому», набатно звал к «истине истин» Ленин; в смертной тоске, запрокинув голову, заламывала руки на стенах Путивля Ярославна. Всё это было почти одновременно.

Помню, как поэт Игорь Киселёв, чуть ли не пятнадцать лет назад, привёл нас впервые в дом Захарова. В маленькой комнате на полу, на, столе разложены были листы. У Захарова недавно родилась вторая дочь, с ней водилась старшая, и вовсе не понять было, как размещается здесь семейство Захаровых, соседствуя с накалённым миром, который художник породил, ввёл в свою жизнь, в жизнь всех нас. Это был некий самостоятельный космос, пока ещё сжатый, пока ещё сдавленный, но уже выпущенный на орбиту искусства.

Помню, как однажды Игорь Киселёв, едва ли не самый близкий друг Захарова, принёс в наш дом три листа: «Ярославна», «Вещий Баян» и «Достоевский». И в доме стало от них тесно, как если бы в нём поселились три пламенных сгустка энергии. И это были лишь истоки будущих тем ...

Помню, как, опять-таки разложив на полу, на диване, прислонив к спинкам стульев и кресел свои листы, Захаров показывал «свою продукцию» – как сказал бы прокопьевский художник Селиванов – Николаю Михайловичу Шемарову, который в 70-е годы возглавлял Кемеровское отделение Союза художников, показывал не по своему желанию, а скорее вопреки. Потому что Шемаров заехал к Захарову, «похитил» его работы и самого Захарова уговаривал попытаться принять участие в Томской зональной выставке. Работы не были оформлены, но, подпав под магию захаровских листов, Шемаров сам взялся отвезти их в Томск и поспособствовать их оформлению. Одним словом, – помочь, уладить ...

Увы, захаровская задумчивая «Даша», его задорная «Зинка», похожая на спелую дыньку, его «Горновой», его большерукие, щетинистые, никак не приукрашенные и всё же прекрасные чистотою ликов хлеборобы и шахтёры в этой выставке не участвовали. Видно, время их ещё не приспело. Видно, и сам художник ещё не сказал главного.

Но время шло. Хотя, казалось, ничего как будто в судьбе и творчестве Захарова не менялось. По-прежнему он дружил с Союзом писателей, с областной научной библиотекой и другими библиотеками города – нередко там выставлялись и заинтересованно обсуждались его работы. По-прежнему многие кемеровские художники отвергали захаровские работы – как самодеятельные, плакатные, да мало ли какими могут показаться работы во всех отношениях своеобычные. Особенно обидно было за «Шахтёра» – такого победного, чумазого рекордсмена с алыми цветами, полыхающими на чёрно-белом листе ...

И вдруг – как вспышка, Вспышка, которую во многом подготовил Союз журналистов во главе с В. В. Банниковым, тогдашним директором Кемеровского издательства ...

«Бурлила ленинская мысль». Осенью 1977 года в Москве состоялась Всесоюзная выставка художников-журналистов, посвящённая 60-летию Октября. Герман Захаров послал в Москву всего четыре листа графики. Но все работы были приняты, и, более того, портрет В. И. Ленина был отмечен дипломом. И вот в мае 1978 года в Кемеровской картинной галерее открылась персональная выставка Захарова, на которой мы увидели 29 листов, а в библиотеке имени Гоголя – 18 листов захаровской «Ленинианы». К этому времени у Захарова собралось уже около ста листов, посвящённых Владимиру Ильичу Ленину.

Захаров довольно долго работал в газете «Комсомолец Кузбасса», и не раз доводилось слышать, что газетная работа накладывает особый отпечаток на способ мышления и стиль не только литератора, но и художника. Думаю, что художником-публицистом Германа Захарова действительно «сделала» газета, и если так – хвала газете, которая будоражит мысль и учит высвобождать и дарить людям те самые «открытые эмоции», которые многим ещё кажутся непривычными.

Захарову повезло – в его семье Ленина рисуют на протяжении двух поколений. Для Германа Ленин начался ещё в детстве. С тех пор, как мать, уроженка Самары, которая училась на высших Бестужевских женских курсах, рассказывала мужу и сыну о Ленине – она не раз слушала ленинские выступления. Захаров говорит: «Мы как будто видели живого Ленина. Помню наброски, сделанные отцом, помню маленький этюд «Ленин».

Захаровы любили Ленина таким, каким описывала его мать. Ленин был их семейным преданием. Мать не только рассказывала сыну о Ленине. Она как бы «лепила» его образ. Подходила, вглядывалась в первые наброски Германа: «Ноздри более открытые, более нервные. Губы крепкие, суховатые. Острые скулы». Ещё рассказывала мать, как хоронили Ленина, как пытались осмыслить такую несправедливость: смерть гения. Наверное, именно так проблема борения между величием мысли и бренностью человеческой плоти впервые возникла перед юным Германом Захаровым, задолго до того, как начала вырисовываться «Лениниана».

В чём новизна «Ленинианы» Захарова? – гадала я, стоя в выставочном зале. Вошедший в сегодня, неукротимый Ленин заполнял собою зал. С листов глядят уже не портреты – стремительные всплески Ленинской мысли встречают зрителя, озадачивают, отвечают пришедшим к Ленину ходокам. Сегодняшним. С вопросами, наверное, куда более сложными, нежели те, что волновали традиционных ходоков полувековой и более давности. И потому казалось, что каждый пришедший на эту выставку ощущает себя специально ожидаемым и даже приглашённым на приём к Ленину.

Не раз доводилось слышать от художников, что самая важная оценка творчества, в конечном счёте, – зрительская. Потому что художник пишет для людей, и не отдельные искусствоведы, а общественное признание вводит имя художника в грядущие времена. Потому выставка есть суд, определяющий, достиг ли художник поставленной цели – найти в душе зрителя отклик на собственные мысли и чувства. В книге отзывов прочла: «Впечатление, что прямо у тебя на глазах рождается ленинская мысль. Вот он смотрит на собеседника – готовится ответить кратко, убийственно, точно и весело. Именно такой Ленин мог принимать единственно верные решения» ...

На этой выставке – вдруг Ленин «домашний». Но – как всегда во всеоружии. «Зрачки у Ленина точно проколы, сделанные тоненькой иголкой, и из них точно выскакивают синие искры» (А. И. Куприн). Вот они, ироничные при всей доброжелательности, твёрдые губы – «а ведь я вас, батенька, насквозь вижу!» Помню три листа, которые составляли как бы чередование кинокадров. «Беседа». Ленин слушает. Возражает. Видишь, как мысль облекается в слово. Настороженный взгляд – отмечена слабинка партнёра. Ухвачено в споре «главное звено». Откровенное, немного мальчишечье торжество. Сейчас противник будет разбит.

Конечно же, художник не думал о каких-либо текстах, создавая свою «Лениниану», просто работы Ленина – настольные книги Захарова в течение многих лет. И портреты на этой выставке – отнюдь не иллюстрации каких-либо тем, а скорее портреты Заветов, оставленных «к руководству» на века. На очередном листе поразило лицо Ленина. Осунувшееся, собранное, как перед смертным боем, лицо с жёсткой складкой у губ, с которых вовсе исчезла улыбка. Это, конечно же, 1923 год. Болезнь неотвратимо подкрадывается к ясному лбу, мягчит чёткий рисунок губ, дымкой усталости подергивает отяжелевшие черты. Но как же ярко высветлен лоб, как сумел художник сопоставить ясный свод ленинского лба с ушедшими в тень щеками и подбородком. Это последние месяцы Ленина. Лихорадочно работает мысль: «Нам надо во что бы то ни стало поставить себе задачей для обновления нашего госаппарата: во-первых – учиться, во-вторых – учиться и в-третьих – учиться, и затем проверить то, чтобы наука у нас не оставалась мёртвой буквой или модной фразой ...»

Один из таких листов назван «Соната». Но, видно, не только она заставила это лицо на миг предаться слабости. А, может, именно музыка, словно маревом, окутывает Ленина-человека, и с нею вместе нахлынули размышления. О будущем начатого дела. О торжестве его, к которому ведёт ещё такой долгий и нелёгкий путь.

Революция в портретах. Революция и плоды её. Узколицый с очень питерским лицом – «Красноармеец» В будёновке, озорная хохотунья – «Звеньевая», сухощавый, с лицом складчатым, как складчатой бывает земля, - «Хлебороб», скуластый, с запёкшимися, сухими от зноя губами «Горновой», хитроватый «Дед Флегонт»: очень себе на уме – своего не упустит, но и весь выложится сам, если за что возьмётся. Глядя на «Хлебороба» и на «Звеньевую», командировочный металлург из Тулы спросил: «А художник в наших краях не бывал после войны? А то этих двух я точно узнал!» Улыбаюсь украдкой. Не мог командировочный туляк узнать «этих двух» – в первые послевоенные годы Герман Захаров, тринадцати лет отроду, ещё только слушал рассказы матери о Ленине и ещё только учился рисовать у отца. Но если изображённые им труженики земли Кузнецкой показались знакомыми и близкими тульскому рабочему, значит, изобразил художник людей, родственных каждому советскому человеку.

Помню большой лист «Хатынь». Чёрным платком прикрыта женщина, матерь истерзанной войною земли. У переносицы, в приподнятых скорбных бровях, в тяжёлых опущенных веках гнездится не притуплённая годами боль, словно только что получена та «похоронка». Впали губы, словно пеплом притушено старческое лицо, в беспощадно выписанной сеточке морщин – сказ об утратах: разве не для неё шумел знаменами изображённый художником «Октябрь», и разве не за «Октябрь» принесена была её жертва. Никогда не забуду соседства этих двух захаровских листов на кемеровской выставке 1978 года.

Об этой выставке говорили. О ней спорили.

В 1979 году Захаров привёз в Москву в Центральный Дом журналистов 20 листов своей «Ленинианы». Конечно, недооформленных. Провинциал из Сибири тщится писать Ленина – иные москвичи вполне корректно, но не без иронии улыбались. Но как только на полу были развёрнуты рулоны, куда и девался скепсис. Захаров чувствовал себя вполне по-домашнему. Он выдал «хорошую продукцию», и, похоже, все это поняли и тут же принялись помогать ему в оформлении. Выставку открыл А. Н. Яр-Кравченко, народный художник РСФСР, лауреат Государственной премии СССР. Это ли, кажется, не признание захаровской «Ленинианы»? Но художник назначил себе иной, самый главный экзамен. И вот в зале – двое ветеранов, знавших Ленина. Да что знавших – в личной охране его состояли. Сознавая всю значимость веского слова, которое ожидает от них художник, они, опираясь на трости, степенно переходили от листа к листу. И наконец – «Он! – сказали ветераны. – Всё верно. Как есть – он!»

Кого только не было на этой победной выставке, которая помогла Захарову обрести уверенность в себе. Главный редактор журнала «Юность» Борис Николаевич Полевой – совершенно в унисон с давнишними замечаниями матери Захарова – тут же заметил: «Здорово! И галстук не с картинки». Полевой увидел отвергнутого «Шахтёра» и влюбился в него настолько, что поместил на обложке своего журнала. Посетил выставку дважды Герой Советского Союза лётчик-космонавт В. И. Севастьянов, побывал генерал армии, дважды Герой Советского Союза П. И. Батов, директор Центрального музея В. И. Ленина, директор Шушенской картинной галереи. Все работы, представленные на выставке, из Москвы «откочевали» в Ленинские Горки, потом в Красноярск, в Шушенское. Кстати, – в 1980 году состоялось щедрое, хотя совсем не торжественное дарение «Ленинианы» Шушенской галерее. Просто в очередном телефонном разговоре, узнав от директора галереи Рудаковой, какой интерес вызывает выставка, художник подарил галерее 60 работ.

«Служба души». Герман Захаров любит дарить. Наверное, так устроен талант. Музей В. М. Шукшина просто-таки «задарен» Захаровым. Ежегодные «Шукшинские дни» знаменательны и тем, что во двор дома-музея 25 июля выносят подаренные художником работы из серии «Василий Шукшин». Да умолкнет завистливый шёпот – «какая самореклама!» Взметнув ввысь портрет Шукшина в несыгранной роли Степана Разина, Захаров напоминает самое заветное в творчестве писателя: будить стремление к свободе духа и мысли. «Неотложной службой души» называл поэзию Игорь Киселёв, истинный певец Кузнецкой земли. А что такое, собственно, «открытая эмоция» художника Захарова, как не та самая публицистика, что иных так нежелательно «варом обдаёт», как не «неотложная служба души», а, стало быть, человеческого общества.

Знакомство с Захаровым произошло на деловой почве.

В подготовке телепередач Захаров оказался бесценным, и, более того, – безотказным помощником. Передача о революционной частушке? Среди листов Захарова – «Пролетарочка», в красной косынке, озорно вздёрнув крепкий круглый подбородок и глядя на вас с экрана «глаза в глаза», заявляет:

Не за веру и царя воевать охочи мы.

За заводы, за поля, за крестьян с рабочими!

Для передачи о фольклоре гражданской войны Захаров принёс (притащил!) огромный рулон «видеоряда». Весь пол редакции и все столы устлал листами. «Комиссара ведут на расстрел» – но он ещё успевает через плечо взглянуть на нас, спрашивая полной мерой: кто вы, потомки? «Музыка революции» звучит в редакции, когда разворачивается лист, и постепенно, как бы высвобождаясь, появляется дека скрипки, нервная сухощавая рука, уже привыкшая заносить клинок, пальцы, как бы с натугой вспоминающие хрупкую весомость смычка, алая звезда на будёновке, из-под которой печально и грозно сверкнули глаза ...

Так художник Захаров устраивал «дни дарения», внося в редакцию свои тяжёлые рулоны, словно слитки чувства и мысли. Он одаривал нас теми «открытыми эмоциями», свойственными никем не запланированной самодеятельности души, без которой нет публицистики, а, стало быть, телевизионный экран мёртв, и, не взаимодействуя со зрителем, умиротворённо вещает, добросовестно заполняя эфирное время.

Однажды так вот и «подарил» нам Захаров серию «Достоевский в Сибири».

В Новокузнецке готовились к открытию литературного музея Достоевского в доме, где с 1855 по 1857 год жила Мария Дмитриевна Исаева, будущая, супруга великого писателя, и куда Достоевский несколько раз приезжал, чтобы повидаться и наконец обвенчаться со своей избранницей. И в ряде телепередач мы рассказывали о «грозном чувстве» писателя и о судьбе кузнецкого дома, этим чувством осиянного. Захаров работал над темой Достоевского давно. «Помнить о «слезе младенца», ценой которой нельзя оплачивать счастье, – вот основа гармонии!» – говорит Захаров, страстный почитатель Достоевского. И вот – купол тяжёлого лба, сумрачный и скорбный взор вглядывался в нас, разглядывая то, о чём сам не всегда захочешь вспомнить. Это – «Достоевский-мыслитель». И несколько листов – «Записки из мёртвого дома». Загнанный, одинокий человек у казематной стены. В размышлении о насилии над добром, о поругании красоты ...

Однажды мы встретились с Захаровым на улице. Стояла ранняя осень. Полыхали багрянцем и золотились ещё не вырубленные в ту пору клёны и рябины. «Хочу написать Исаеву!» – заявил художник. Не замечая тихонько моросящего дождя, мы говорили о кузнецких днях Достоевского, о нём и Исаевой, как о близко знакомых людях, драматической судьбе которых мы сочувствуем, пытаясь понять их, и, увлёкшись, даже пытаясь советовать – как бы им стоило поступить в их обстоятельствах ...

Вскоре пришёл Захаров к нам: «Поговорим об Исаевой?» К тому времени уже появились некоторые соображения о незаслуженной малозамеченности Исаевой в творчестве Достоевского, о возможных причинах угасания «грозного чувства», так невдолге после «кузнецкого праздника».

Пока я искала ещё не опубликованную в ту пору фотографию Исаевой, Захаров что-то чертил и даже что-то про себя приговаривал. Протянул рисунок – в кандалах, сжатые в кулак, грозящие, но и молящие руки. Так отложился в видении художника разговор о «грозном чувстве», связавшем скованных нищетой и бесправием, окружённых невежественной обывательщиной двух «униженных и оскорблённых».

В 1982 году появился «Двойной портрет» Достоевского и Исаевой, предназначенный для Новокузнецкого музея Достоевского, где портрет сейчас и находится. Чета Достоевских встречает посетителей в том, пожалуй, единственном доме, где чувству сопутствовало счастье. Серия «Записки из мёртвого дома» и ряд других листов мудро и рачительно приобретены Кемеровским краеведческим музеем.

«Двойной портрет» глубоко психологичен. Стержень его – соединённые руки Достоевского и Исаевой. Наконец соединённые. Но, может, – пока соединённые. Близко склонились друг к другу лица, но – черта уж пролегла меж ними. Разные, разные горизонты открылись перед вчера ещё пылкими влюблёнными. Достоевский уже не Исаеву видит – а будущую Настасью Филипповну вглядывается. Катерина Мармеладова вырисовывается вдали, вобрав, растворив в себе Исаеву. Исаеву, стоящую рядом. Тревожен её лик, изумлённому и обречённому взору уже открылись отчуждение и даже забвение, ожидающее её. Осенённая нимбом, подаренным ей художником, она уже за чертой, где начинается творчество писателя, где нет уже места для её земного счастья. Реквием слышится нам не только по «грозному чувству», но и по недолговечной жизни своенравной и великодушной женщины, которую Достоевский называл «рыцарем».

Как всегда, спеша на суд зрителя, Захаров «притащил» этот портрет в Центральную библиотеку имени Гоголя, с которой так давно дружен. Притащил – это буквально.

Сгибаясь под большим холстом, занявшим чуть не целую стену в служебной комнате библиотеки, шёл через весь город! «Зрители» стояли заворожённо. В это время в Кемерове гостила поэтесса Лариса Федоровна Федорова, супруга поэта Василия Дмитриевича Фёдорова, земляка нашего. Она посвятила портрету стихи:

Соединенье рук – как продолженье мук.

Ещё жена, но вся уже – потеря.

Прекрасно полотно!

Художника простим –

Не распрямился он ещё от груза –

Давно он Достоевским одержим,

Он – мученик и праведник его,

Атлант душевных перегрузок.

Стихи как бы вспыхнули мгновенно, сразу же после встречи с портретом. Но что такое «душевная перегрузка» для художника? Разве это не единственно возможный режим напряжения, без которого не только нет художника – человек жить не сможет! Мыслим ли публицист – а Захарова иначе чем художником-публицистом не назовёшь, – мыслим ли публицист, избегающий душевной перегрузки, без которой не связать «Журавлей Хиросимы» со «Словом о полку Игореве», «Колокола Хатыни» с обращёнными к нашей совести песнями Владимира Высоцкого – есть и его портреты у Захарова, – куполовидный лоб Достоевского, скорбящего о «слезе младенца», с русской мадонной среди военных руин, глядящей в глаза человечества: опомнитесь, люди!

Личное мнение. Захаров не кончал художественного вуза и потому именуется самодеятельным художником. В основе этого понятия лежит стремление человеческой личности к самостоятельному, никем не стимулированному творчеству. Сам художник говорит об этом так: «Что значит «непрофессиональная живопись»? Живопись – это красота. Для художника – его душа, его любовь, Представляете, если красота и любовь стали бы профессией!» ... Как удивительно перекликается захаровская мысль с дневниковыми записями Ивана Егоровича Селиванова: «Тебе от природы дадено право глядеть на красоту. Это твоя жизнь, это твоё наслаждение, это душа твоя!»

Лучшая часть прогрессивной русской и советской интеллигенции всегда была совестью и глаголом народа. И творчество Захарова прежде всего взывает к совести и трогает сердца людей. Это закономерно. Родители художника были среди первых просвещенцев Кузбасса – рассказ об этой славной плеяде подвижников, имена которых озарили Ленинск-Кузнецкий, Анжеро-Судженск, Новокузнецк, Кемерово, составили бы отдельную книгу. Мать Германа Захарова владела тремя иностранными языками, отец был художником – преподавал рисование и черчение в Ленинске-Кузнецком. Причём был членом АХРР – Ассоциации художников революционной России.

Выдающиеся мастера российского искусства – Кустодиев и Юон, Архипов и Богородский, Машков, Перельман и Туржанский, художники-энтузиасты входили в АХРР. Их кредо не потеряло актуальности по сей день: «Содержание в искусстве мы и считаем признаком истинности художественного призвания». Они писали «в стиле героического реализма» и мечтали создать живописную летопись своего времени. Это было в 20-е годы. Пафос революции ещё звучал во всю мощь, гражданская война только-только отгремела, и «шаги саженью, гигантских строек уже звучали в искусстве. Так, может, Захарову ещё слышно всё то, что для ахрровцев было сегодняшним днём?

Вновь возвращаюсь мыслью к последней выставке Захарова. К его «откровениям о мире и о войне». К той глубинной нравственной связи, существующей между этими листами и «Словом о полку Игореве». И к тем прочнейшим корням, что органично роднят былинные темы с «Ленинианой» и с Шукшиным-Разиным, с серией цветаевских смятенных, просветлённых, провидческих, отчаявшихся ликов и с размышлениями Достоевского в «Мёртвом доме». Я думаю о Захарове-гражданине, вложившем в своё творчество всю меру совести и страсти, присущую художнику. И мне кажутся пустыми и праздными рассуждения о том, профессиональный или самодеятельный он художник. В детстве Захаров учился писать у отца. И ещё у коллеги отца – художника, занесённого волей случая в далёкий Ленинск-Кузнецкий, а когда-то бывшего в Париже учеником Матисса. А художественного училища Герман Захаров действительно не заканчивал. Но реакция многочисленных зрителей в Кемерове и Москве, Сростках и Шушенском на работы художника говорит об его искусстве громче дипломов.

Наверное, самое важное в Захарове – самостоятельное видение, личное мнение. О своей позиции он мог бы сказать стихами Александра Твардовского:

Вся суть в одном-единственном завете:

То, что скажу, до времени тая,

Я это знаю лучше всех на свете –

Живых и мёртвых, – знаю только я.

Сказать то слово никому другому

Я никогда бы ни за что не мог.

Передоверить. Даже Льву Толстому –

Нельзя. Не скажет – пусть себе он бог.

А я лишь смертный. За своё в ответе,

Я об одном при жизни хлопочу:

О том, что знаю лучше всех на свете,

Сказать хочу. И так, как я хочу.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Ленин В. И. Лучше меньше да лучше. // Последние письма и статьи. - М., 1980. - с. 47.

Естамонова З. Цвет жизни. // Огни Кузбасса. - 1984. № 3. ­ с. 58-72.

Жигулин А. В. Из разных лет, из разных далей: Стихотворения и эссе. - М.: Современник. - 1986. - с. 16; 295, 317. 334.

Из книги: Искры живой памяти. М. Кушникова

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Смотрите также

Калтан – Осинники 21 века © 2019

Калтан – Осинники 21 века

Внимание Ваш браузер устарел!

Мы рады приветствовать Вас на нашем сайте! К сожалению браузер, которым вы пользуетесь устарел. Он не может корректно отобразить информацию на страницах нашего сайта и очень сильно ограничивает Вас в получении полного удовлетворения от работы в интернете. Мы настоятельно рекомендуем вам обновить Ваш браузер до последней версии, или установить отличный от него продукт.

Для того чтобы обновить Ваш браузер до последней версии, перейдите по данной ссылке Microsoft Internet Explorer.
Если по каким-либо причинам вы не можете обновить Ваш браузер, попробуйте в работе один из этих:

Какие преимущества от перехода на более новый браузер?