Новые статьи

Калтану - 60!
В Калтане к юбилею открыли сквер Молодоженов, детско-юношескую спортшколу и новую линию по переработке шин
Геннадию Аржаеву и Виктору Кутайцеву присвоено звание «Почетный гражданин города Калтана»
Калтанский районный суд отметил 20-летие
С днем семьи, любви и верности
Шахтеры Алардинской поставили сразу два рекорда
Юные краеведы-экологи из Калтана стали лидерами в областном слете краеведов
Для 177 выпускников осинниковских школ сегодня состоялся выпускной бал
В Калтане состоялся выпускной вечер одиннадцатиклассников
В день Святой Троицы в Осинниках прошла Божественная литургия и состоялся традиционный крестный ход
«Ангелы в белых халатах» отметили профессиональный праздник
Ежегодно 6 июня в России отмечается Пушкинский день
Крест из петровских времён в Кузнецке

Крест из петровских времён в Кузнецке

КРЕСТ ИЗОГРАФА ЛОСЕВА

Даже в самых известных музеях нередко случается, что «безмолвно спят немые экспонаты, у времени далекого в плену». Одни из них затаились в фондах, другие могут десятилетиями пребывать в экспозиции, оставаясь не раскрытыми до конца. «Примелькание» экспоната – ловушка, постоянно подстерегающая музейщика. Привыкание, не менее чем полное забвение предмета, маскирует, порою на долгие годы, его истинное лицо и главный смысл.

В 1976 году я впервые побывала в Новокузнецком краеведческом музее. Это был старый, традиционный музей, с прекрасными кадрами, которые с истинным энтузиазмом работали в нём по 30-40 лет. Они не только бережно собирали и сохраняли свои богатые коллекции, но и постоянно изучали их. Однако сюрпризы таились и здесь.

Как-то в одном из залов, около макета Кузнецкой крепости, в глаза бросился текст:

«В царствование Петра Алексеевича (Петра 1) в 1717 г. в Кузнецке был сооружён крест в 3 метра высотой. На одной стороне было изображено распятие, а на другой – надпись и символический рисунок. Краеведу К. А. Евреинову удалось сохранить часть креста и передать в музей».

К слову сказать, начало огромной, подвижнической работе музея было положено в 1927 году именно учителем рисования Конкордием Алексеевичем Евреиновым, о котором по сей день вспоминают с уважением и благодарностью. И вот что рассказали музейщики: В 30-е годы на уроке труда в столярной мастерской детского дома № 1 Евреинов, который вёл занятия с ребятами, вдруг заметил сверкнувшие сквозь пыль краски на ветхой длинной доске – её принесли сюда для распила. Смахнув пыль, увидел картуш с надписью. Прочёл. Велел выпилить фрагмент и унёс в музей. Оказалось – крест петровских времён, притом «государственный заказ». Сохранённый фрагмент – вот он, на стене. Благородно коричневый с золотистым фоном. Вся цветовая гамма коричнево-золотисто-алая с декоративной белизной картуша, на котором наведена черным пространная надпись. Тут же на стене перевод старославянского текста, изображённого на картуше.

«Лета от рождества Христова 1717 года, июня 17-го дня благохранимая державы Петра Алексеевича, земель складателя и самодержца во стране Сибирстей во святом граде в Кузнецком благоволиша на сем месте водрузити крест и над ним устроити молитвенный храм ... впредь ради ведения будущим родам. А сие при бытности полковника и коменданта Бориса Акимовича Синявина ... Написася сей крест Евграфом Ияковым Лосевым».

Итак, подписная работа русского художника 1717 года, явно посвящённая столетию Кузнецкой крепости.

Разглядываю рисунок, он может рассказать о многом. Ведь это аллегория, где ничего случайного быть не может, потому что язык аллегорий точен и выразителен. Петух на капители, плеть и меч. Вокруг этой основы группируется ещё ряд атрибутов. Манера сухая, графичная, похожая на резьбу по камню. В такой манере изображались гербы российских городов XVII-XVIII веков. Ведь это время, когда только что переведена на русский язык увлекавшая воображение книга «Символа и эмблемата», и символика, которая и ранее была известна российским мастерам по гравюрам, теперь и вовсе господствует в живописи и в прикладном искусстве. Ищу аналоги, тщетно листаю авторитетные источники. Ясно лишь то, что символика XVII-XVIII веков многозначна: в частности, хлеб мог означать человеческую сущность, кувшин и таз нередко символизировали чистоту, груша или яблоко – сладость раскаянья, бабочка – душу ветреную, рыба – символ доверия и верности, и даже кролики, простодушные кролики, могли таить особый, возвышенный смысл – «нежная и беззащитная человеческая душа». И всё это ни на йоту не приближало к пониманию аллегории, изображённой на фрагменте Кузнецкого креста. Но вот французская вышивка первой четверти XVIII века, по времени к нему очень близкая. На этом эрмитажном панно изображена богиня Церера, властительница лета и злаков, над головой у неё – аллегория солнца и тут же, рядышком, очень знакомый стилизованный сноп. Так, может, вовсе не пучок розог, как могло показаться на первый взгляд, красуется около колонны в нашем изображении – то-то цвет его так смахивает на тёмное золото спелой ржи! – а представлен в аллегории сноп, символ изобилия?

Могло или не могло быть? И тут в памяти вспыхивают посвящённые освоению Сибири строки Валентина Распутина: «Но русской и осёдлой Сибирь сделали не воины, не служивые, промысловые и торговые люди, а хлеборобы». И в самом деле, волны добытчиков – за пушниной, «рыбьей» и мамонтовой костью, золотом – как накатывали, так и откатывали. А хлебороб оставался. «Сибирь покорилась тому, кто её накормил ...» Любопытные сведения нахожу у Распутина. Через какую-нибудь сотню, лет после Ермака, то есть незадолго до установления Кузнецкого креста, Сибирь уже не знала, куда девать свой хлеб, столько его родилось. В конце XIX века противники Транссибирской магистрали чинили немало препятствий её автору, инженеру и писателю Гарину-Михайловскому, прежде всего опасаясь того, чтобы дешёвый сибирской хлеб не наводнил Россию, которая и собственному-то хлебу не находила достаточного сбыта.

Так почему бы на Кузнецком кресте не изобразить в 1717 году сноп как символ сибирского плодородия и обилия? Впечатляет вывод Распутина: «Он, крестьянин, и прирастил окончательно Сибирь к России, сохой завершив огромное по своему размаху и своим последствиям предприятие, начатое Ермаком с помощью оружия. И надо признать: Сибирь досталась России легче, чем можно было предполагать. Досталась как великая удача, как небывалый, по слову сибиряка, фарт».

Но такой «фарт» тем более желательно не упустить. И как-то заново читается эта аллегория после распутинской «раскладки». Значит, сноп – плодородие, богатство. Пальмовая ветвь, что высится около него, – знак мира. Эти символы органично уживаются. Но – вот ведь плеть и меч, то есть власть и сила, используемые для наказания, признаки кары. Да ещё петух, который символизирует не только пробуждение и начало новой поры, но и предупреждение: зло разоблачимо и будет наказано. Какое же зло?

И вот ещё один важный, необычный и многозначный атрибут. Опущенная вниз и привязанная к колонне перчатка. Это символ не русский, а свойственный скорее раннему европейскому средневековью. Перчатка вручается рыцарю при поручении важной миссии и после выполнения её возвращается сюзерену: задание выполнено. По перемещению понятий в религиозную сферу, на стенах католических храмов встречается воздетая горе рыцарская перчатка. Такой символ украшает, например, стену Дрогобычского костёла XIV века – человек, вассал неба, поднимает ввысь перчатку в знак того, что заветы свыше принял и выполнил. Значит, и в религиозной символике перчатка использовалась, но ведь то – католическая Европа, а тут – Русь, да ещё Сибирь. Откуда бы? Да притом перчатка ещё и опущена. Значит, не выполнен приказ, поручение? Вот оно, зло, неповиновение, которое надо смирить, и потому перчатка – «на привязи». Может, недаром в 1622 году Кузнецкому острогу, переведённому в разряд городов, присвоен герб – «волк». Знак не только необжитости, но и непокорённости, неповиновения.

Так чье же упорство, чьё неповиновение сломлено? Лукавство и козни местных князьков? Вспомним: более чем через четверть века после установления Кузнецкого креста, в 1751 году, царские чиновники требовали обращения местного населения в христианство, и это требование оставалось бесплодным. Ещё через сто лет, в 1858 году, когда учреждено было отделение Алтайской миссии и Кузнецкий стан, шорский паштык Эбиска официально заявил известному учёному и просветителю, миссионеру Василию Вербицкому, что принять «русскую веру» ни он, ни его родичи не намерены. Другое дело, что Вербицкий сумел привлечь местное население к мирному сотрудничеству, – но то было спустя полтора века после того, как на кузнецкой стеле изображена была не просто опущенная, но и привязанная перчатка. Точный язык аллегории нелицеприятно передал ситуацию: за неповиновение – кара, непослушание – сломим.

Но только ли ослушание «князьков» имел в виду неизвестный нам Лосев? Может, вовсе не этому, отнюдь не решающему обстоятельству угрожала непокорная, но усмирённая перчатка?

Вспомним, первые русские поселенцы Сибири – это народная вольница. «Вольноохочие», которые появились в Сибири задолго до посланных правительством «по прибору» и «по указу». «Вольноохочие» – люди, не терпевшие ограничений самовластия и бежавшие от них. Это люди; «искавшие свободы всех толков – религиозной, общественной, нравственной, деловой и личной», утверждает Валентин Распутин, рисующий столь убедительную картину заселения Сибири, – «сюда двинулись и те, кто не в ладах был с законом, чтобы скрыться в зауральских глубинах от наказания». Так ли уж восторженно принимали встречу с острожными властями те, кто двинулся в Сибирь, потому что искали «справедливого общинного закона, который бы противостоял административному гнёту, и те, кто мечтал о сторонушке, где бы вовсе не водилось никаких законов». Так ли уж легко было добиться от них повиновения тем самым царским чиновникам, от которых они бежали в Сибирь. К тому же, «рядом с авантюристом шагал праведник, рядом с тружеником – пустожил и пройдоха», – так что опущенная да ещё накрепко притороченная к колонне перчатка может оказаться весьма красноречивым символом. Притом вспомним: трёхметровый крест-то поставлен на столетие Кузнецкой крепости, опорного пункта самодержавного освоения Сибири.

И тогда возникает вопрос: кто же он, Евграф Ияков Лосев, так хорошо знакомый с символикой не только церковной, российской, но и средневековой, европейской, католической. Может, близкий к Петру столичный художник, побывавший как «петровский пансионер» за границей? Ведь так изящен картуш с надписью, так выдержан поздне-барочный стиль обрамления, в котором уже угадываются беспокойные завитки нарядного, холодного всеевропейского «рококо». А главное, – как «политично» и пристойно вместил художник в символ перчатки сложность сибирской ситуации XVIII века.

И вместе с тем, так самобытен, так графичен, так сочен и все же декоративно-условен рисунок. Такой он нарядный, так прочна ещё нить, связывающая его с мастерской неискушённостью русской иконописи.

Любые предположительные разгадки лосевской аллегории – не самое главное. Важно иное – кто же он, Евграф Ияков Лосев, столь сведущий в средневековой символике и сохранивший вместе с тем самобытную «русскость» манеры?

В тексте с переводом старославянской надписи, представленном в экспозиции Новокузнецкого музея, ничего о нём не сказано. Стоп! Но ведь перевод гораздо короче самой надписи на деревянной пластине. Что же не вошло в перевод?

И оказывается, опущены не только многие и многие титулы Петра-самодержца, – в самом конце непереведённый полустёртый текст: «И всё сие ... (идёт пропуск) ... храма водружение честного креста совершилося его градских жителей промыслом и тщанием ... (следует год «от сотворения Мира»), – и, наконец. – Написася сей крест изуграфом Ияковым Лосевым» ... Не Евграф, а изуграф! (Приводится точная транскрипция, в дальнейшем используется более привычное – «изограф». – М. К.) – художник.

«Поединок» с полустёртыми строками и с упрямой вязью титлов был не напрасен. Вот она, заглавная строка биографии Лосева. Из непереведённого фрагмента славянского текста мы узнали, что сооружение сделано «тщанием и промыслом градских жителей». Значит, и художник тоже мог жить и работать в Кузнецке. Кто же он? Просто некий любитель из кузнецких доброхотов изобразил сочными, не поблекшими за 250 лет красками сложную символическую картину под нарядным картушем с надписью? Нет – «написал сей крест изограф Ияков Лосев». Всё встало на свои места. «Государственный заказ» не мог выполнить человек случайный. Изограф – значит художник-профессионал. Более того, изограф может быть главой иконописной мастерской, которая в XVII веке на Руси выполняла функции своеобразной художественной школы, и в этом случае естественно, что именно он, изограф, пишет лики на образах, тогда как остальное, «всё до ликов», дописывают «доличники» и «травники» – мастера орнамента. Известно, что из изографов выходили мастера парсунной живописи и многие знаменитые русские портретисты XVIII века.

Так всего лишь одно уточнённое слово выявило новое и важное имя в истории культуры Сибири XVIII века и открыло тему для поиска. Потому что уже сейчас можно предположить, что наряду с Лосевым в Кузнецке или неподалеку были и другие, может быть, не менее искусные мастера – ведь даже иконописная мастерская должна была включать нескольких мастеров. Может, была и живописная школа своя, Кузнецкая!?

От кого мог перенять Лосев навыки, знание современного для тех дней стиля, может быть, получить знаменитую книгу «Символа и эмблемата»?

В течение XVII и почти всего XVIII веков славилась по Сибири своеобразная живописная школа, которая существовала при архиерейском доме в Тобольске. Живописцы-иконописцы, косторезы, мастера-«серебренники», резчики по дереву в течение почти двух столетий создавали сибирскую школу искусств. Это был мощный корень, от которого, несомненно, разбегались по всему региону буйные ростки таланта и умения.

Но даже если предположить, что изограф Лосев был связан с тобольским кустом живописцев, то ведь никакая связь не помогла бы образованию живописного цеха в Кузнецке, если бы «традиция живописания», в частности росписи по дереву, не существовала бы издавна в этом крае.

В Сибири, крае дерева и традиционной кружевной резьбы по дереву, естественнее, казалось бы, поручить заказ на сооружение креста, который обозначил бы место и «зародыш» будущего юбилейного храма, не живописцу, а резчику. Однако же крест именно расписывают. То есть делают то, что умеют делать лучше, чем что-либо другое. Разве не мог быть направлен в Кузнецк художник из Петербурга или, наконец, нельзя было пор учить роспись юбилейного креста художнику из Тобольского архиерейского дома? Однако крест не только воздвигается, но, похоже, и «оформляется» именно «градскими жителями Кузнецка». Фамилия изографа Лосева не фигурирует в списках ни Московского цеха, ни любой другой известной русской художественной «школы». И это – тоже может говорить о его принадлежности к мастерам Кузнецкого края.

Обратимся к известной карте Ремезова. Невдалеке от Кузнецка обозначен монастырь святого Прокопия. Сведения о его финансовых и прочих делах отражены в ряде документов, с которыми довелось ознакомиться в Томском областном архиве несколько лет назад, невзирая на справку, полученную из этого же архива, о том, что в нём не содержится сведений о существовании когда-либо какого-либо монастыря на территории Кузбасса. Листаем неопубликованную рукопись уроженца Кузнецка Вениамина Федоровича Булгакова, брата последнего секретаря Л. Н. Толстого. В этой рукописи «Далёкое детство» автор не раз поминает, как в конце XIX века подростки братья Булгаковы с ватагой сверстников предпринимали увлекательные походы в окрестности Кузнецка, в том числе и до Прокопьевского монастыря (не отсюда ли название города Прокопьевска), в состав которого вошла, как известно, среди других селений и деревня Монастырка. А в своей книге «Художники Кузбасса», искусствовед В. А. Откидач, директор Новокузнецкого музея изобразительных искусств, высказывает весьма обоснованное предположение: «Возможно, что и в монастыре под Кузнецком был свой иконописец с кругом подмастерьев, учеников», – речь идёт о Христорождественском монастыре, основанном в 1648 году и просуществовавшем до 1764 года.

Так, может, куда ближе, чем в Тобольск, ведут нити от Кузнецкого креста изографа Лосева?

Но тогда почему нигде более, ни в одном из музейных фондов области не удалось найти свидетельств «живописного по дереву» мастерства? Но – так ли? Нить поиска ведёт в Гурьевск. Вот он, нарядный «пряничный» теремок, Бывший дом купца Ермолаева, где расположен ныне Гурьевский краеведческий музей.

В зале на верхнем этаже бросаются в глаза огромный в виде лебедя, и чуть не с лебедя величиной, ковш и большое, явно для праздничных застолий, корытце для пельменей, покрытое благородной коричневой патиной времени, – тёплое, гладкое, живое дерево хранит память о мастерстве самобытного художника. Ковш расписан стилизованными шарами репейника с острыми кольями листьев. На корытце мастер изобразил буйный цвет шиповника, сиреневого, розового и жёлтого. Яркая зелень трав подчёркивает холодную прозрачность сказочной розово-сиренево-жёлтой гаммы. Смелой рукой наведены белые «оживки». Как на древних иконах, как на городецкой и хохломской росписи. Пришедшие из глубины веков, неистребимые, потому что незаменимы для «оживления», так и названные, вполне по назначению, – «оживки»!

В то время директором Гурьевского музея был известный краевед Ф. И. Александров. Он «добыл» ковш и корытце почти по соседству – в деревне Шанда Беловского района. Вместе с членами семьи, где эти вещи хранились, Александров построил хронологическую таблицу – она вела к концу XVIII века. Так что от лосевской аллегории гурьевские «оживки» отделены всего лишь неполным веком. А что для традиции, рассчитанной на тысячелетия, какие-нибудь десятки лет! Значит, можно и нужно искать роспись по дереву в районе Новокузнецка и Белова. Но почему только там? Ведь не раз рассказывали кемеровские старожилы, которые Кузбасс упорно называют «краем мастеров», что на знаменитых щегловских ярмарках славились расписные троечные дуги, которые изготовляли и в самом Щеглове, и в его окрестностях. И по сей день сохранились в пригородах Кемерова старые дома, украшенные расписной резьбой ...

Обо всём этом и был в 1980 году последний разговор с Александровым, запомнившийся особо.

- Народная традиция – это память, это совесть! Традиция бессмертна! – вот последние слова, сказанные мне Ф. И. Александровым и воспринятые мною как напутствие.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Потапов Л. П. Очерки по истории Шории. - Л. - 1935. - 260 с.

Небольсин П. Заметки из Петербурга в Барнаул. - СПБ. ­ 1850.

Костров Н. Историко-географическое описание Кузнецка. // ­Томские губернские ведомости. - 1867. - № 34.

Записки миссионера Кузнецкого отделения Алтайской духовной миссии В. Вербицкого за 1874 год.// Томские губернские ведомости. ­ 1875. - № 17.

Троицкая О. Вверх по Томи и Мрассу. // Просвещение Сибири.­ 1927. - № 2.

История Сибири. В 5 т, т. 2. Сибирь в составе феодальной России. - Л.: Наука, 1968. - с. 170-172.

Лебедева Т. А. Иван Никитин. - М.: Искусство. - 1975. ­ с. 167.

Откидач В. Художники Кузбасса. - Л.: Художник РСФСР.­1983. - с. 8-12.

Распутин В. Сибирь без романтики. // Распутин В. Век живи - век люби. - М., 1984. - с. 64-76. Роман-газета, № 17 (999).

Из книги: Искры живой памяти. М. Кушникова

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Смотрите также

Калтан – Осинники 21 века © 2019

Калтан – Осинники 21 века

Внимание Ваш браузер устарел!

Мы рады приветствовать Вас на нашем сайте! К сожалению браузер, которым вы пользуетесь устарел. Он не может корректно отобразить информацию на страницах нашего сайта и очень сильно ограничивает Вас в получении полного удовлетворения от работы в интернете. Мы настоятельно рекомендуем вам обновить Ваш браузер до последней версии, или установить отличный от него продукт.

Для того чтобы обновить Ваш браузер до последней версии, перейдите по данной ссылке Microsoft Internet Explorer.
Если по каким-либо причинам вы не можете обновить Ваш браузер, попробуйте в работе один из этих:

Какие преимущества от перехода на более новый браузер?