Загадки художественного литья на Гурьевском заводе
12 октября 2016 - Геннадий Казанин

Загадки художественного литья на Гурьевском заводе

ЗАГАДКА ШИХТМЕЙСТЕРА АРГУНОВА

С чего всё началось. Более десятка лет назад довелось услышать, что в краеведческих музеях Кузбасса хранятся декоративные чугунные рукомойники, украшенные своеобразным орнаментом. Такие рукомойники помнят сибиряки всех возрастов – они встречаются в сёлах и по сей день. Место изготовления – Гурьевский железоделательный завод, основанный в 1816 году и действующий поныне. Поговаривали, что здесь выпускали также художественное литьё, хотя считалось, будто такие отливки единичны и случайны.

И вот мы в фондах Кемеровского областного краеведческого музея. Действительно, есть рукомойники с очень характерным для начала XIX века орнаментом из акантовых листьев на крышках и около носиков. Есть ещё чугунные пепельницы, в оформлении которых использованы мотивы, встречающиеся в декоративно-прикладном искусстве – русском и западноевропейском – в начале того же XIX века: виноградные листья, орёл на фоне знамени и копий.

Когда же и кем на Гурьевском заводе изготовлялись предметы художественного чугунного литья? Ведь это предположение вызывало у многих лишь улыбки, потому что мало кто верил, будто на заводе были столь искусные мастера, и, если вообще признавали сам факт гурьевского художественного литья, считали, что отнести его можно только к самому концу XIX века.

Не соглашался с этими скептиками основатель и директор Гурьевского краеведческого музея Фёдор Ильич Александров:

- Что, художественное литьё на Гурьевском заводе – случайность? А как вы смотрите на то, что после освобождения приписных крестьян многие мастера-модельщики в 1864 году ушли с завода и основали в селе Старые Бачаты кустарную мастерскую художественного литья? Согласитесь, такое отпочкование возможно лишь при укоренившейся традиции, да ещё при уверенности, что изготовленные предметы найдут спрос, – утверждал он.

Так может быть, вопреки сложившемуся мнению, Гурьевский завод уже в 30-е годы прошлого века серьёзно занимался художественным литьём? И тогда, вполне возможно, поддерживались постоянные связи с художественными производствами – и не только российскими, но и зарубежными? Может быть, для воспроизведения снимались копии с наиболее ходких образцов?

В витрине Гурьевского музея представлено было «воззвание», делающее честь местным краеведам: «В дореволюционный период и в последующее время Гурьевский завод имени Курако выпускал как в массовом, так и в индивидуальном порядке художественное литьё. Розыск и сбор этого материала, независимо от его характера, даст возможность открыть ещё одну интересную страницу в истории нашего завода».

Результат воззвания был налицо – множество пепельниц-вееров, виноградных гроздей, спящих мальчиков, рыб. Стало быть, вопрос о традиции художественного литья на Гурьевском железоделательном заводе – действительно неизученная страница? Хотя традиция эта насчитывает нынче чуть не полтора века!..

На письменном столе в кабинете Ленина в Кремле стоит маленький обелиск – его можно увидеть на известной картине «Ходоки». Это подарок Ленину от рабочих Гурьевского завода. Из первого чугуна возрождённого после разрухи мартена. Но поскольку, как уже сказано, история художественного литья на заводе мало изучена, до сравнительно недавних пор этот обелиск с Гурьевском не связывали. Фёдор Ильич Александров рассказал, как он помог исправить недоразумение. Показал историческую справку, копию которой отправил в Московский музей В. И. Ленина в Кремле, фотокопию письма, которым гурьевцы сопроводили свой подарок. А вот в витрине музея и второй экземпляр настольного обелиска, отлитого в 1922 году.

В экспозиции мы видим небольшой бюст Ленина, отлитый на заводе в 1931 году. Он переходил из цеха в цех, его вручали лучшим из лучших – как почётное знамя. Здесь же два горельефа с профилем Ильича, отлитые в 1927 году, тоже знаки поощрения передовиков.

Неподалёку от музея – изготовленный заводскими мастерами памятник, посвящённый не вернувшимся воинам, среди них было немало и гурьевцев. О боевом их пути рассказывает специальный стенд в экспозиции музея.

Да, всегда славился и славен Гурьевский завод мастерами. Фёдор Ильич Александров показывал нам «династийные» списки рабочих завода, называл почётные фамилии Злакомановых, Бедаревых, Серебренниковых и многих других. С гордостью упоминал о замечательных мастерах Фандюшкине, Щуплецове. Преемственность профессий бытовала в Гурьевске издавна. А мастера-модельщики работают чуть не в шестом поколении.

На самом заводе не нашлось документальных свидетельств о художественном литье в его былой деятельности. Может, потому, что была это не основная продукция завода, и считали её второстепенной? Кто знает? Но что заводские умельцы могли создавать и создавали эту красоту, сомнений не было.

- А что? Не удивительно, если росточек мастерства чугунолитейщиков-художников бытует по сей день, – сказал нам тогда Анатолий Николаевич Злакоманов, известный в Кузбассе мастер-литейщик, – отмеченный высокими наградами за свой труд. Он считал, что не только можно, но и нужно возродить на заводе художественное литьё.

Однако доказательства неслучайности и прочности этой традиции ещё только предстояло найти. А искать стоило. Потому, что следы упомянутой Александровым старобачатской артели литейщиков, ушедших с завода после 1864 года, нам всё-таки удалось найти. И тем более случай подбросил новый виток поиска ...

Неизученная страница. Весной 1975 года в газете «Советская культура» появилась маленькая заметка под названием «Однофамилец ли?» Привожу текст: «Давно привлекал директора Прокопьевского краеведческого музея Михаила Георгиевича Елькина некогда знаменитый, а ныне заброшенный железоделательный завод. Он находился близ старинного сибирского села Томское, существовал сто лет и был закрыт ещё в 1864 году. Наконец собрался Михаил Георгиевич и во главе большой группы юных краеведов летом отправился в многодневное путешествие. Завод-то нашли, но почти все его строения оказались давно затопленными. Часть помещений осушили. В них разыскали различные предметы заводского быта. Но самой важной находкой были три превосходных, высокохудожественного литейного искусства чугунных барельефа. Они изображали головы римских воинов. На одной из отливок разобрали фамилию, по всей видимости, автора барельефа «Аргуно ...» Последняя буква стерта!..»

В 1977 году я побывала у Елькина. Оказалось, что находки сделаны двадцать лет назад. Михаил Георгиевич Елькин увлекательно описал экспедиции – продолжались они с 1950 по 1957 годы. Тут раскрывалась история Томского завода, предка Кузнецкой металлургии, который был основан в 1771 году и просуществовал до 1864 года.

«История Томского завода», которую, может быть, напишет когда-нибудь М. Г. Елькин – дело будущего, а пока в Прокопьевском музее можно была увидеть хотя и небольшую, но уникальную коллекцию сибирского художественного чугунного литья XVIII века. Ещё очень недавно считалось, что в Кузбассе не было собственных традиций прикладного искусства, а тут – подписные работы XVIII века, которые к тому же, как оказалось, можно довольно точно датировать. Более того, находка представляла интерес, выходящий за пределы локального, краеведческого.

Восемнадцатый век – век переломный в культуре России – не перестаёт привлекать внимание историков и задавать загадки искусствоведам, которым открываются всё новые и новые свидетельства творчества и имена самобытных, незаурядных художников. Именно такая мысль приходит в голову при знакомстве с елькинскими находками.

Вот предположительный автопортрет автора художественных медальонов прокопьевской коллекции. Шихтмейстер Иван Аргунов. Резко очерченный профиль. Взметнувшиеся под ветрам пряди волос. Тонкая нервная рука. И другой профильный портрет из прокопьевской витрины – неизвестный нам обермейстер Томского завода. Скобкой острижены волосы, повязка на лбу ...

В экспозиции Прокопьевского музея представлено также художественной работы чугунное надгробие девицы Елизаветы Ивановны Аргуновой. Под этой плитой и был найден, па словам М. Г. Елькина, подписной медальон художника. Как сказана в надгробии, «дражайшая дщерь» шихтмейстера Ивана Аргунова «прожила в суетном свете всего 17 лет, 7 месяцев и 5 дней». Родилась в 1802 году и умерла в 1820 году. Значит, в 1820 году Аргунов был ещё жив и, очевидно, полон сил. Наверное, именно он и отлил для «дражайшей дщери» художественную плиту. И кто, как не любящий отец, мог положить этот медальон под надгробие умершей дочери? Судя по портрету, в 1820 году Ивану Аргунову от пятидесяти до шестидесяти лет.

Виток поиска. О биографии Ивана Аргунова пока нам не известно ничего. Но по манере его можно судить о твёрдой руке и хорошей школе. Кто мог одновременно приобщить его к самобытности русского портретного искусства и к монументальности, свойственной итальянскому письму?

Обратимся не к Флоренции и не к Венеции, где пестовались таланты. Обратимся к Тобольску. Диковинным предстал Тобольск перед придворным живописцем Петра Великого Иваном Никитиным, сосланным сюда вместе «со братиями», Романом, тоже живописцем, и Иродионом – «по злому навету» и обвинению в государственной измене. Помнивший величие Петра, Иван Никитин осуждающе глядел на околотронную кутерьму, возносившую над страной череду временщиков. В Тобольске Иван Никитин пробыл до 1743 года, писал портреты и даже получал официальные заказы: «Портрет тобольского Митрополита Антония Стаховского писал Иван Никитин», – такую запись можно прочесть в «Каталоге вещам и книгам» Русского музея.

Значит, братья Никитины, отвергнутые северной столицей, вовсе не чувствовали себя в Тобольске отщепенцами, попавшими в места, не столь отдалённые, сколь непросвещённые? Неудивительно. Тобольский архиерейский дом в течение всего XVII и первой половины XVIII веков славен был в Сибири живописцами, резчиками по кости, серебряных дел мастерами. Двое из лучших мастеров постоянно служили при архиерейском доме специально для обучения иконописи (в российском XVII веке она была прежде всего живописью) и получали за это особое жалование. В Тобольске, слывшем в ту пору «Сибирским Киевом», братья Никитины прижились. Вопреки строжайшим наказам Тайной канцелярии содержать Ивана Никитина в одиночестве и вне общения с кем бы то ни было, писал же он известный портрет Антония Стаховского, который «заманивал» в Тобольск одарённых людей и, конечно же, сумел создать Никитину нужные для творчества условия. Антоний Стаховский слыл вольнодумным митрополитом и не раз получал неодобрительные послания из Петербурга в связи со своими независимыми взглядами. Но он знал, что в Тобольске заменить его некем, и вольнодумства себе по-прежнему позволял. Заказав Никитину портрет, он тем самым официально его признал как живописца, а не как политического преступника. Тобольск от Тайной канцелярии – далеко. Никитиных можно было увезти в ссылку согласно самым жёстким предписаниям. Можно было из Тобольска в Петербург подавать надлежащие отчёты об исполнении всех условий ссылки. Но жизнь есть жизнь. Чтобы писать портреты, Ивану Никитину нужна была мастерская. Ему нужны были ученики. Ну, хотя бы подмастерья – краски растирать! И тогда – пойдём дальше в наших предположениях – разве не мог Иван Аргунов с Томского завода получить добрую школу, пусть не у самих Никитиных, но у кого-либо из Тобольского гнезда живописцев, где шесть лет работали прославленные Никитины? А тогда – не от Ивана ли Никитина, «петровского пансионера», обучавшегося в Венеции и Флоренции, образованного человека, знакомого с мрамором и бронзами Италии, но сохранившего свою российскую самобытность, не от него ли, или же от знавших его мастеров пошёл косвенный аргуновский побег? Ведь достаточно даже недолговременного пребывания истинного таланта в крае, где почва благотворна, чтобы зароненное семя дало богатые всходы ...

Варианты. Кузнецкий край был достаточно отдалён от Москвы и Петербурга и потому лишь с опозданием перенимал и с задержкой сохранял художественные веяния. Томский завод выпускал также художественное литьё бытового назначения, отчасти специализировался на художественных чугунных надгробиях – их во множестве можно увидеть в экспозиции Прокопьевского музея. Выпускал завод и чугунные художественные стелы-медальоны, которые закреплялись на мраморных и иных памятниках. Такова овальная стела «Плакальщицы» с античным сюжетом, довольно типичная для первых лет XIX века. Декоративные складки одеяний, погребальная урна, поколенная статуя воина, около неё щит – свидетель былой славы. Всё это в духе чуть сентиментализированного русского классицизма. Вспомним, судя по датировке на надгробии дочери, именно в первые десятилетия прошлого века Аргунов в расцвете сил, а стела «Плакальщицы» действительно хранит почерк большого мастера, с некоторым опозданием перенявшего «модный» стиль – веяние столичных вкусов. Однако всё познается в сравнении. И прокопьевские «Плакальщицы» удивляли неожиданной знакомостью. К экспозиции Гурьевского краеведческого музея – вот куда надо обратиться, чтобы утвердиться в предположении: «аргуновская вспышка» отнюдь не случайный момент в истории прикладного искусства Кузнецкого края!

Итак – снова Гурьевский музей. Наряду с пепельницами-русалками, лукошками, балеринами, поступившими в музей в ответ на уже упомянутое выше «воззвание» посодействовать исследованию неизученной страницы Гурьевского металлургического завода – истории художественного литья, в экспозиции – прямоугольная чугунная стела, которую условно назовём «Квадрига». Тоже античный сюжет, как и в прокопьевской стеле: римская колесница и упряжка четвёркой – в духе начала XIX века. Холодная её декоративность строга и лаконична. Но прокопьевские «Плакальщицы» – творение художника, а гурьевская «Квадрига» – сразу видно – скорее воспроизведение, сделанное добрым мастером по модели художника, причём художника, явно знакомого с античными инталиями, на которых нередко встречается этот сюжет. Директор Гурьевского музея Ф. И. Александров подтверждает: «Квадрига» – копия, отлитая на Гурьевском заводе по ныне утерянному оригиналу, найденному в случайном раскопе на заводской территории. Вот ещё находка подобного же раскопа: бронзовая настольная фигурка «Наполеон на Эльбе». Весьма знакомый сюжет 20-х годов XIX века. Модель? Заводская отливка? Кто теперь скажет ... Однако поразмыслим. Гурьевский завод основан в 1816 году, литейный цех – в 1826 году. К этому времени уже более полувека работает на полную мощь Томский завод, в расцвете сил шихтмейстер Иван Аргунов. Если в фондах музеев Кузбасса можно увидеть изделия Гурьевского завода – доказанные копии с ходких изделий российских и даже западноевропейских мастеров не только художественного чугунного литья, но даже бронзовщиков и фарфористов, то почему бы гурьевским мастерам не воспользоваться моделью признанного мастера Аргунова с соседнего Томского завода?

Вспоминается ещё деталь: по словам М. Г. Елькина, горельефы «Голова римского воина» работы Томского завода украшали лестницу художественного чугунного литья в бывшем губернаторском доме в Барнауле. И это не единственное доказательство распространённости традиции художественного литья и вкуса к нему в нашем крае. Ведь на Томском заводе выпускали художественные кувшины, художественной работы печные дверцы и заслонки, которыми тоже впоследствии был знаменит Гурьевский завод. Если судить по печным дверцам, представленным в экспозиции Прокопьевского музея, здесь чтили традиции позднего европейского классицизма – налицо и ленты, и розетки, и гирлянды цветов. По рассказам старожилов, едва ли не каждый сибиряк помнит не только уже упомянутые рукомойники, но и такие нарядные печные дверцы. Значит, традиция художественного литья, заложенная на Томском заводе мастером Иваном Аргуновым, не только бытовала, но и была привычной, имела широкое распространение. Более того, предположительно была преемственной, о чём говорит созвучие изделий Томского и Гурьевского заводов.

Но кто же мастер Иван Аргунов? Всё сказанное выше не внесло ни одной строчки, просветляющей хотя бы предположительно его биографию. Варианты для размышления предоставляли «тобольские догадки». К моменту основания Томского завода (1771 год) прошло чуть более двадцати лет с тех пор, как братья Никитины покинули Тобольск. Их возможным ученикам в 70-х годах XVIII века было не более пятидесяти лет. Они сами могли учить и передавать новой плеяде художников никитинские традиции. Кроме того, в 1765 году, по специальному указу сибирского губернатора Дениса Ивановича Чичерина, многие умельцы, художники и серебряных дел мастера подлежали высылке из Тобольска в более отдалённые места. Всемогущий губернатор, о себе заявлявший: «бог на небе, императрица очень далеко, законы задаю – я», докладывал Екатерине II о «тобольских мещанах»: «Некоторые из них привязались к художествам ... там ненужным только б иметь причину жить в городах в праздности и во всех сибирских городах множество таких тунеядцев, от которых только возрастает всему нужному дороговизна и от праздности их многие непорядки». Так не поможет ли объяснить корни аргуновского мастерства это изгнание умельцев? Ведь появились же черневых дел мастера в конце XVIII века в Томске, Тюмени и даже в Якутске!

Тобольские сюрпризы. Прошёл ещё год. В конце 70-х годов довелось побывать в Тобольске, который, по представлениям, почерпнутым из истории искусства, рисовался былым «сибирским Киевом», на самом же деле предстал в ту пору померкшей жемчужиной. Неизменно величествен был лишь Кремль, где расположился музей-заповедник. Здесь мы надеялись, в лучшем случае, найти хоть какие-нибудь косвенные сведения, которые позволяли бы придать предположениям о тобольских связях Аргунова более конкретную основу. И вдруг, следуя за экскурсоводом в экспозицию, останавливаюсь в счастливом недоумении. В витрине – пять чугунных высокохудожественных медальонов-горельефов. И один из них – полный аналог портрета Ивана Аргунова из прокопьевской экспозиции. Конечно, прокопьевский далеко не в том идеальном состоянии, что тобольский, – он найден под надгробной плитой и потому пострадал (появились шероховатости, раковины, трещинки). Но каждый волосок, каждая складка – аналог! От такой удачи даже растеряешься! Разглядываю остальные медальоны – все пять профильные. Значит – такова манера Аргунова? Кого же изображают остальные тобольские портреты? В фондах музея-заповедника они числились анонимами, и, конечно, узнав про прокопьевскую коллекцию, тоболяки проявили к ней должный интерес. Открывались истоки неожиданных культурных связей между Кузнецком и Тобольском. Медальоны всегда привлекали внимание посетителей, но когда и при каких обстоятельствах попали они в Тобольский музей, сейчас уже никто не помнил. В записях приведены суммарные сведения («медальоны высокохудожественной работы») – «зацепиться» действительно не за что. А тут – фамилия мастера, подпись, предположительный автопортрет и ряд других работ, проливающих некоторый свет и на загадку тобольской коллекции. Вскоре Тобольский музей прислал фотографии. Они легли рядом с прокопьевскими (очень важно сравнение подобного с подобным, – оригинала с оригиналом, фотографии с фотографией).

Даже самое предварительное исследование многое открыло, но и задало новые загадки. Во-первых, оказалось, что два тобольских парных портрета мужчины и женщины, которые считались изображением знатных горожан, вовсе таковыми не являются. При сопоставлении их с рядом портретов, особенно же с работами французского художника Монье (1806), можно предположить, что это портреты Александра 1 и его жены Елизаветы. Очень характерны «оплывающий» овал её лица, короткий неразвитый подбородок, узкогубый маленький рот; причёска, даже ворот платья как бы взяты с упомянутого портрета. Ещё характернее облик Александра. Он был сутуловат, плотен и в молодости – кудряв. Именно таким изображает его, например, известная гравюра Болта. На тобольском чугунном портрете – те же плотно лежащие шапкой круто завитые волосы, тот же короткий нос и тупой подбородок, та же посадка головы на короткой шее. Возможно, моделью служила именно эта гравюра. Ведь почти копийное сходство – тот же мундир, даже орденская звезда на том же уровне приколота. Так, может, это портреты коронационные и, стало быть, отлиты в 1801 году? Похоже, подтверждается такое предположение. Рядом в витрине – точно такой же портрет Елизаветы из другой, разрозненной тобольской пары (второй портрет утрачен), обрамлённый гирляндой из лавров и дубовых листьев и увенчанный двуглавым гербовым орлом и императорской короной. Возможно, коронационные атрибуты? Ещё одна характерная деталь в пользу авторства Аргунова – предположительная «коронационная пара» и тобольский автопортрет художника обрамлены аналогичной, как бы отлитой в единой форме орнаментированной рамкой. Если принять посылку об авторстве Аргунова, значит, кузнецкий мастер был настолько признан, что ему официально поручались государственные заказы? Или хотя бы позволено было изображать венценосных особ?

Ещё поразительнее другой тобольский медальон, кстати, всё в такой же рамке. При сопоставлении с рядом портретных миниатюр и с известной гравюрой С. Карделли (1810 г.) он может оказаться вполне вероятным портретом генерала Николая Николаевича Раевского, отца Марии Волконской. У генерала Раевского чрезвычайно яркие и характерные черты. Овальные дуги бровей, большие навыкат глаза с широко открытыми белками. Длинный, овально-изогнутый нос. Своеобразная форма уха и «плоская» короткая причёска кудрявых волос. В чугунном литье нетрудно было передать эти черты, даже несколько их преувеличив и чуть приблизив к народному лубку. И тут сразу же вспоминаются лубки, изображавшие генерала Раевского – героя 1812 года, который был очень популярен. Значит, портрет Раевского мог пользоваться спросом даже в далёкой Сибири? Этот вариант подтверждается временными границами. Тобольский портрет Раевского раскрашен по чугуну – это может быть данью моде на венскую раскрашенную бронзу, которая широко вошла в российский обиход после знаменитого Венского конгресса 1815 года. Если медальон отлит после этой даты, тогда «времена сходятся»: в 1820 году, как мы узнали по надгробию дочери, Аргунов ещё работал в полную силу. Идентичные орнаментальные рамки четырёх из пяти тобольских медальонов – свидетельство как бы «одной руки», одной мастерской, а характерное сочетание геометрического орнамента и «пальметок» – примета одного и того же времени.

Новый виток. Итак, предположительный портрет Николая Николаевича Раевского. Того самого, которого после 1812 года, как уже было сказано, изображали на гравюрах и в народных лубках.

Почему мог оказаться в Тобольске такой медальон и почему его мог отлить на Томском заводе Иван Аргунов? С одной стороны – огромна популярность генерала Раевского и неудивительно, если его портрет имел хождение в Сибири. Но возможен ещё вариант. Дочь генерала Раевского Мария Николаевна – жена декабриста Волконского. В Тобольске жили сосланные декабристы, которые, возможно, будучи в близкой дружбе с Волконскими, могли получить от них этот портрет, специально заказанный – кем? И тут возникает ещё один – на этот раз женский портрет.

… Летом 1983 года в Кемерове проходила выставка уральского литья. В витрине – вдруг поразивший чугунного литья медальон: портрет женщины в уборе 20-х годов XIX века. Первое, что привлекло внимание – знакомая рамка с пальметками и знакомый размер медальона. Совершенный аналог тобольских! Может, той же мастерской? Может, того же мастера? Но чей? Не может ли он оказаться портретом одной из жён декабристов?

Догадки могут показаться невероятными. Но – вспомним, сколь удивительны были и сюрпризы! В течение шести лет – два аналогичных предположительных портрета Ивана Аргунова в Прокопьевском и Тобольском музеях, а также множество предположительных его работ! Тут есть над чем задуматься.

Итак ... Герой Бородина – генерал Раевский ... Одна из первых жён декабристов, последовавшая в Сибирь – Мария Волконская ... И – шихтмейстер Аргунов с Томского завода ...

Даже страшно высказать такое соображение – самое зыбкое: не может ли оказаться, что Иван Аргунов был как-то связан с декабристами и по заказу отлил портрет Раевского и его дочери Марии Волконской? Сопоставляем несколько портретов Волконской и медальон. Волконская – юная девушка. Она же – в бальном уборе. Волконская – с маленьким сыном, Типичные для 20-х годов XIX века «пучки» локонов над ушами. Убор из роз дополняет причёску. И что же? Вот они локоны, вот розы у загадочной незнакомки, изображённой на свердловском медальоне. Это «паспорт» времени и, некоторым образом, юного возраста. Но главное, что ведёт мысль к смелой догадке – округлый твёрдый подбородок, высокая шея, характерная посадка головы. И уже столь знакомая орнаментальная рамка ...

Нет никаких прямых доказательств, – настораживается «внутренний оппонент». Но какое же, тем не менее, поразительное сходство, – манит интуиция, понятие зыбкое, которому и определения не подберёшь ...

Стоило только подумать, что поиск бесконечен – и новый сюрприз. Оказывается, устроители свердловской выставки оставили в нашем музее ряд фотографий с тех изделий, что не представлены на выставке. И что же? Передо мной фотография медальона с предположительным автопортретом Ивана Аргунова из Прокопьевского музея. Рядом – полный аналог из Тобольского музея. И, наконец, сюрприз: фотография с аналога же, из свердловской коллекции. Но уже в другой, более нарядной, «легкомысленной» рамке, по моде 40-х или даже 50-х годов XIX века, предназначенной для камерного настольного портрета.

В это время, надо полагать, Ивана Аргунова уже не было в живых. Кому же понадобилось такое повторение его портрета, в такой настольной, кабинетной раме? Может, его потомкам, мастерам, связанным с уральскими заводами? Но – может, для кого-то из жителей нашего региона отлит повтор на действующем ещё Томском заводе? Может, – для кого-то из декабристов?

Дерзкая мысль. Связь с декабристами – вина нешуточная. Как могли на заводе отливать чьи бы то ни было изображения, хотя бы отдалённо связанные с «государственными преступниками»? Работа должна была регистрироваться, найти отражение в документах, – настораживает всё тот же внутренний оппонент. А неизвестные и нигде документально не зафиксированные художественные изделия Гурьевского завода, выявленные лишь энтузиазмом Ф. И. Александрова? – протестует интуиция, – как же тогда стала возможной «неизученная страница» истории Гурьевского завода? Страница, подтверждённая лишь самим фактом наличия гурьевского художественного литья ...

Итак – ещё один побег на пути поиска – возможная связь Аргунова с декабристами. Позволим себе и это предположение. Одно из оснований: мы знаем из воспоминаний кузнецких старожилов, из воспоминаний Валентина Фёдоровича Булгакова, уроженца Кузнецка, что на кузнецком кладбище были похоронены двое декабристов, имена которых, к сожалению, никто не зарегистрировал, а их чугунные надгробья, вместе со многими другими, пошли на переплавку, когда на месте старого кладбища возник парк алюминщиков. Так не тянется ли связующая нить от этих неизвестных нам имен к шихтмейстеру Аргунову, автору предположительных портретов Николая Раевского и его дочери? И пусть не смущает нас то, что слово «предположительно» так часто сопровождает высказанные здесь соображения. Без него, этого тревожного и обнадёживающего слова, нет поиска, и, стало быть, не бывает находки.

Все сказанное о гурьевских, прокопьевских, тобольских, а теперь и свердловских находках отнюдь не исчерпывает поиска, а лишь напоминает, что перед нами не только нераскрытая страница художественной традиции, но и непознанные строки из летописи нашего края.

О старом заводе и о дне сегодняшнем. Передо мной одно из писем из Тобольского музея, связи с которым продолжаются почти десять лет. Ответ на него составлялся долго. В письме – просьба помочь ещё раз в идентификации новых тобольских находок. Но главное – запрос о Гурьевском заводе. Существуют ли хотя бы его следы, что известно о нём? В какую пору он действовал? Похоже, за пределами Кузбасса мало что известно об истории нашего края, да что – истории. Ведь Гурьевский завод имени Курако действует непрерывно с начала XIX века и поныне, в его современную летопись вписано немало славных страниц, а тут такие вопросы ...

Однако вернёмся к медальонам из Тобольского музея, которые предстояло определить. Очевидно, они долго таились в фондах и до возникновения имени Аргунова ничем не привлекали внимания.

Один из медальонов показался особенно интересным. Копия с фрагмента рафаэлевской картины «Сикстинская мадонна» – изображение мученицы Варвары, символа твёрдости и чистоты. Он интересен дважды. Во-первых, сразу же вспоминаются аргуновские «Плакальщицы» из Прокопьевской коллекции. И, во-вторых, это явно надгробный медальон, но скорее для погребения не православного, а католического – может, поляка? Невольно мысль ведёт к ссыльным польским повстанцам, многие из коих после 1830 года оказались в Иркутске, Тобольске, Томске. А после 1863 года в Кузнецке, как известно, в течение чуть не полувека жила целая польская колония ...

На обороте медальона – клеймо ГЗВП. Как расшифровать буквы? – спрашивают тоболяки. После двух лет поиска, думаю, может, – «Гурьевский завод Воскресенского пояса?» Внутренний оппонент возмущается: «Колывано-Воскресенский пояс?! Где – «К»? Ну а если всё-таки предположение подтвердится, – какое великолепное доказательство традиции художественного литья в Кузбассе и её преемственности, связанной с тобольскими мастерами и кочующей с Томского на Гурьевский завод! Традиции, которая прихотливым путем оказалась связанной и со знаменитыми Каслями.

На моём письменном столе стоит подставка для перьев и карандашей – чугунный •сапожок. Мне подарили его лет тридцать тому назад в Москве, в семье, где он обитал не менее сотни лет. На нём нет никакого клейма, но внутри курсивом, в «тесте» металла оттиск «Касли». Значит, массовым тиражом Касли сапожок, может, и не выпускали, государственным клеймом не клеймили?

Хочу напомнить: такие же сапожки находятся и в Кемеровском областном краеведческом музее. Как признано, их выпускал Гурьевский завод. Более того – как уже было сказано, в Гурьевском музее их можно увидеть во множестве. Они поступили туда опять-таки в ответ на «воззвание» Фёдора Ильича Александрова. «Сапожки» эти делали из серого чугуна, в сплав которого входит бурый железняк, – рассказал он, – и потому гурьевские изделия гораздо тяжелее каслинских».

Но почему нас так интересует именно сапожок, выпускаемый на Гурьевском заводе в середине и конце XIX века и, кстати, в раскрашенном варианте, что тесно перекликается с предположительным портретом Раевского – тоже раскрашенным – из Тобольского музея? Сапожок, который мы не встретили на выставке каслинского литья в Кемерове. Сапожок, который вот в таком, очевидно, не массовом исполнении стоит сейчас передо мной с подписью курсивом «Касли» ...

А потому интересует он нас, что впервые, такой сапожок был найден Михаилом Георгиевичем Елькиным под Прокопьевском во время раскопок Томского завода именно в слоях XVIII века. Как особую ценность, помню, хранил он его в сейфе. И, может, – по праву?

Может, не из Каслей пожаловал сапожок на Томский завод? Вдруг – наоборот: с Томского завода, основанного в 1771 году, сапожок попал в Гурьевский литейный цех, а уж отсюда – в Касли?

В октябре 1983 года в передаче «Клуб путешественников», посвящённой Кузбассу, особое внимание было уделено гурьевскому художественному литью. Хочу ещё раз подчеркнуть – не просто «предметы бытового назначения – малоинтересные пепельницы», как иным зрителям могло показаться, были представлены в этой передаче, а закономерно была отмечена интереснейшая страница истории Гурьевского завода – история его мастерства, едва ли не уникального в нашем регионе, причём, имеющего почти двухвековую давность.

Может показаться: не слишком ли пристальное внимание уделяется фигуре шихтмейстера Аргунова? Может, не столь уж важно, откуда пошёл чугунный литой сапожок? Вопросы не риторические. Нередко приходилось слышать, что у Кузбасса – «важнее заботы» и «не мелочам»-де уделять внимание. Но мелочам ли? Вспомним призыв, с таким энтузиазмом подхваченный Кузбассом: «Сделаем Сибирь краем высокой культуры». Самые прекрасные концерты, самые блистательные театральные гастроли – это всё-таки культурное освоение вширь. Глубинное же осмысление такого призыва тесно связано и с «мелочами», таящимися в фондах маленьких и больших музеев, с хрупкими мостиками, что связывают, казалось бы, разбросанные факты в краеведческом поиске. Не удивительно ли, например, что совсем недавно в фотоархивах Ленинградского отделения Института археологии АН СССР найдена фотография серебряной чаши, обнаруженной на территории Гурьевского завода и хранящейся ныне в Эрмитаже.

Стоит ли вести такой поиск, долгий и нелёгкий? Стоит. Потому что за традициями художественного литья, за личностью Аргунова, за копией с рафаэлевской Варвары стоят Томский и Гурьевский заводы. Особенно Гурьевский. Одно из очень немногих действующих беспрерывно по сей день промышленных предприятий XVIII – начала XIX веков. Это уже уникальное явление для сибирского Колывано-Воскресенского комплекса, о музеификации которого немало говорилось несколько лет тому назад. Гурьевский завод – тема особого и большого разговора. Сохранились редкостные его фотографии. Внешний вид литейного цеха, которого больше нет, но который мне ещё посчастливилось увидеть. От цеха сохранился фрагмент стены. И только. При реконструкции остался лишь этот кусочек. И то – с трудом. А, между тем, этому цеху было полтораста лет. От него сохранились лишь ажурные марши железной винтовой лестницы – в областном краеведческом музее.

Изумляет безвестность Гурьевского завода и его истории за пределами Кузбасса. Что тоболяки спрашивают, сохранилось ли хоть что-то от него – это горько. Настолько приметный в XIX веке завод оказался белым пятном на карте истории материальной культуры Сибири! Но Тобольск от Гурьевска далеко. А вот что в Гурьевске ещё в 1981 году мало кто из заводской молодёжи знал, что на расстоянии одного квартала от проходной в экспозиции музея можно увидеть уже упомянутые горельефы с изображением В. И. Ленина, которые с 1927 по 1930 год передавались из цеха в цех, вроде переходящего знамени – первым передовикам и первым ударникам, – это удивительно! И более того – уж вовсе никому не известна была история представленного в музее чугунного бюста Ильича. А история такова: Ф. И. Александров нашёл эту скульптуру на территории завода в запущенном состоянии – долго считалось, что это случайная поделка гурьевских мастеров-литейщиков. Но вот Александров отмыл скульптуру, расчистил цоколь – и на нем открылась надпись: «Коллективу завода от рабочих литейного цеха на второй год первой пятилетки. 1931 год».

Забыты мастера Фандюшкин и Щуплецов, что отливали названные изображения Ленина и памятный обелиск – подарок Ильичу! Настолько они забыты, что в местном СГПТУ долго вели поиск истории отливки и посылки В. И. Ленину обелиска, о котором мы говорили. В то время как в музее, опять-таки очень неподалёку от училища, можно прочесть, как уже было сказано, пространную историческую справку по этому вопросу, составленную ныне покойным Ф. И. Александровым. Не случайно же пришлось, однако, посылать в Москву копию названной справки – изложенных в ней обстоятельств в 60-е годы не знал даже экскурсовод, за которым следовал Александров по московскому музею ...

Не случайно потому, что вызвать уважение к своему дому может лишь тот, кто сам относится к нему с истовым, а не формальным уважением и любовью. Не знаю, будет ли работать когда-нибудь на заводе группа мастеров художественного литья, но знаю, что в истории культуры нет вещей вне взаимной связи, и что сколь бы долог ни был поиск, связанный с определением очередных тобольских медальонов, фотографии которых лежат передо мною, – он того стоит. Ибо имя Ивана Аргунова, тобольские находки, фрагмент уцелевшей стены гурьевского цеха и уважение к рабочим традициям своего завода – звенья единой истории материальной и духовной культуры нашего края, «гомосферы», в которой мы не только обитаем, но которую обустраиваем сами и, главное, – «по себе».

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Постникова - Лосева М. М., Платонова Н. Г., Ульянова Б. Л. Русское черневое серебро. - М.: Искусство - 1972. - с. 18-19.

Откидач В. Художники Кузбасса. - Л.: Художник РСФСР. ­ 1983 - с. 13.

Логинов Ф. А. Заимка Вучичевича // Сталинский Кузбасс. ­ 1954 № 7. с. 137-167.

Фатьянов А. Д. О Вучичевиче-Сибирском // Фатьянов А. Д. Загадка одной картины. - Иркутск, 1974. - с. 54-60.

Нива. - СПБ. - 1914. - № 30.

Балибалов И. Певец сибирской природы. // Кузбасс. - 1960. ­ 12 янв.

Мазюков А. Последние дни художника. // Кузбасс. - 1963. ­ 16 февр.

Паньков М. Сибирский художник. // Кузбасс. – 1970 - 27 февр.

Паньков М. Певец сибирской природы. // Кузбасс. - 1977. 30 июля.

Из книги: Искры живой памяти. М. Кушникова

Комментарии (2)
Алексей # 16 ноября 2017 в 15:00 0
Здравствуйте . Барельеф на фото в Вашей статье портрет Апостола Павла по рисунку Жана Варина . Отливка по берлинской модели 1817-1818гг. Медальер Л. Пош. Такие барельефы отливали на Каслинском . Верх- Исетском . Мальцовских и других заводах РИ .
Алексей # 16 ноября 2017 в 16:58 0
Если интересно обсудить данную тему пишите на sabaydash49@gmail.com
Калтан – Осинники 21 века © 2017

Калтан – Осинники 21 века

Внимание Ваш браузер устарел!

Мы рады приветствовать Вас на нашем сайте! К сожалению браузер, которым вы пользуетесь устарел. Он не может корректно отобразить информацию на страницах нашего сайта и очень сильно ограничивает Вас в получении полного удовлетворения от работы в интернете. Мы настоятельно рекомендуем вам обновить Ваш браузер до последней версии, или установить отличный от него продукт.

Для того чтобы обновить Ваш браузер до последней версии, перейдите по данной ссылке Microsoft Internet Explorer.
Если по каким-либо причинам вы не можете обновить Ваш браузер, попробуйте в работе один из этих:

Какие преимущества от перехода на более новый браузер?